– Не дергайтесь, превратить в овощ за четыре дня нереально. Я вам как специалист говорю, тут минимум три недели нужно. На стариков расходовать препараты так долго не станут, со стариками другая схема. Одиночка, скажу сразу, плохой знак, там у нас не залеживаются.
– Может, ее выкрасть?
– Здесь я пас. Хотите ее вытащить, приезжайте с утра в понедельник, с главврачом пробуйте договориться. Расписку об ответственности состряпаете, ну и так далее… – Медбрат со значением потер в воздухе пальцами правой руки. – Меня только не подставляйте, мне новую работу искать некогда, у меня жена вот-вот родит.
Они снова вышли на улицу. Сели на скамейку, где курили освободившиеся от хлопот по устройству нового пациента санитары.
– Как быть, Кирилл?
– Забирать по-любому. Только куда? Не к Прости Господи же везти, они и двух дней вместе не протянут, полные антиподы.
– А твой отец? Может, позвонишь ему, пересилишь себя? Попросишь квартиру хотя бы ненадолго?
– Позвонил бы, корона бы не упала, но он темы не оценит, слишком хорошо его знаю. Ты говорила, Берта в приличных отношениях с врачом из интерната была?
– Да, с Натальей Марковной, но у меня нет ее телефона.
– В богадельню снова ехать – дохлый номер, там сейчас не до нас.
– Сколько у тебя осталось ресторанных денег, Кирилл?
– Десять тысяч.
– Ладно. – Катя достала телефон, застыла над ним несколько секунд, открыла последний входящий, нажала вызов. – Мама, это я. Вот, звоню сегодня. Ты только не перебивай, дай договорить, для меня это очень важно. Нужно забрать из больницы одного человека, женщину. Только без лишних вопросов, просто помоги. Мне надо знать сейчас, помочь сможешь?
– Да! Да! – прокричала мать так громко, что вздрогнул Кирилл и встрепенулись оба санитара. – Света что-то говорила, она бывшая актриса? Когда нужно? Я могу! Могу сейчас! Где больница?
– Нет, сегодня не отдадут. В понедельник утром, но не позже. Только понадобятся деньги, у нас всего десять тысяч, их не хватит, я отдам позже, когда смогу, и машина нужна. Твоя на ходу?
– Машина на ходу, деньги есть. Все сделаю, дочка.
– Я на тебя рассчитываю, мама. – Катя нажала отбой.
Фиолетовые и красные всполохи сменяли друг друга, справа и слева расходились желто-синие круги. Иногда круги и всполохи рассеивались, тогда на передний план выплывала большая пегая собака, неподвижно сидящая в позе сфинкса. Она была стара, ее тяжелая морда с обвисшими брылями не подавала признаков жизни, глаза были прикрыты морщинистыми складками век. С одного угла ее приоткрытой черной пасти стекала нить мутной слюны. И все же, если вглядеться, худые бока собаки чуть-чуть двигались – она дышала. Где-то далеко-далеко за собакой тонкой иглой-пульсаром мелькала белоснежная балерина, неутомимо крутившая фуэте. Необходимо было, минуя собаку, оказаться рядом с балериной, и там, в ее реальности, выведать секрет ее нескончаемого танца. Требовалось усилие – таинственное, невероятное. Во что бы то ни стало разгадать тайну усилия… это возможно, возможно… Вместо разгадки из параллельной реальности всплыли голоса: «Вытри ей слюни, подушка мокрая…» – «Салфетки, твою мать, в процедурной забыла…» – «Ладно, так высохнут, ставь быстрей укол, у нас тринадцатая и четырнадцатая еще не окучены…»
И взметнулась ввысь белоснежная балерина, рассыпалась на тысячи огненно-рыжих песчинок собака-сфинкс, исчезло напряжение разгадки… Всё заволокла тьма. И, кажется, потекла вечность… Но вдруг в вечность простерлись чьи-то руки, подхватили, стали выволакивать из тьмы. Снова зазвучали голоса. Не прежние, другие. Тьма отчаянно сопротивлялась… но руки оказались сильнее…
В больничном одеянии, как ее привезли, Берта лежала вечером понедельника в Катиной комнате на новом диване. Катя, сидя на краю дивана, держала ее за руку. На пороге комнаты, с тарелкой почти остывшей каши и чашкой молока на подносе, растерянно стояла Катина мать.
– Берта, прошу, возвращайся, хватит молчать. Нужно поесть, помыться, смыть с себя больничную вонь. Прошу, очнись. Ты давно собиралась рассказать мне историю с Георгием, обещала, обещала, я ждала так долго, фотография у меня, слышишь, ты не…
Берта дернула головой, покосилась на Катю с привычным прищуром, сказала медленней обычного, немного заплетающимся языком:
– Слы-ышу, Катиш. Я помню-ю. Чем пахне-ет? Опять пшенка? Надеюсь, не го-орькая?
– У нас не горькая, – сквозь слезы рассмеялась Катя.
