– Если бы мы были другими людьми в других обстоятельствах, я бы встал на колени и умолял бы тебя остаться, когда закончится зима. Я бы перевернул небо, землю и саму преисподнюю, лишь бы ты была со мной.
Она смотрит на меня своими карими глазами и облизывает губы.
– Если бы… – Ее голос звучит так нерешительно, что мне хочется заключить ее в объятья, но в то же время я не хочу даже пошевелиться из страха, что она так и не закончит фразу. Но она не заставляет меня долго ждать. – Если бы мы были другими людьми, тебе бы не пришлось умолять. Я бы обосновалась в этом доме, и только катастрофа заставила бы меня уйти.
– Но мы не другие люди.
Ее глаза начинают блестеть.
– Да. Мы не другие люди.
Все мое тело наливается тяжестью, как только правда пробирает меня до нутра. Я люблю эту женщину. Мне приходится собраться с духом, чтобы не следовать своим словам. Не встать перед ней на колени, умоляя остаться. Выкидывать такой номер нечестно по отношению к ней. Я не хочу быть очередным надзирателем, которым она со временем начнет пренебрегать. Персефона хочет стать свободной и сможет достичь этого, только покинув Олимп. Я не могу допустить, чтобы из-за меня она не осуществила свой план. Отказываюсь быть помехой.
Голос звучит хрипло, когда я наконец произношу слова. Не те, что заставят ее остаться со мной. Быть может, я люблю ее – черт, от одной этой мысли голова идет кругом – но если признаюсь ей в этом, все изменится. Я не устрою ей такую ловушку.
– Оставь мне частичку себя, маленькая сирена. Дай щенкам клички.
Она поджимает губы и в конце концов кивает.
– Хорошо. – Персефона отступает назад, и я отпускаю ее. Смотрю, как она наклоняется приласкать щенков, которые пытаются вскарабкаться по ее ногам. – Этого будут звать Харибда.
Она пропускает мой вопрос мимо ушей.
– А эта малышка будет Сциллой.
Я моргаю.
– Эти имена просто… нечто.
– Правда ведь? – она отвечает озорной улыбкой. – Такими они и вырастут, я уверена.
В комнату врывается Джорджи и, взглянув на нас, упирает руки в бока.
– Почему вы все еще здесь?
– Придумываем щенкам клички, – непринужденно говорит Персефона. – Знакомьтесь с Цербером, Харибдой и Сциллой.
Джорджи кивает, словно это совершенно нормальные, предсказуемые имена.
– Хорошие, сильные клички для хороших, сильных собак. А теперь проваливайте отсюда и дайте мне с ними поиграть. – Едва увидев, как мы заходим в дом, она заявила, что щенки – внуки, которых у нее никогда не будет. Что-то мне подсказывает, что в будущем мне еще придется побороться с ней за возможность провести время со щенками, но мы что-нибудь придумаем.
Я протягиваю Персефоне руку, и она подает мне ладонь, грациозно и царственно, как королева, которой я ее только что назвал. Пока мы идем по коридорам к комнате в подвале, я позволяю себе представить, каково было бы, не будь мы ограничены во времени. Если бы она правила вместе со мной, как темная королева при короле нижнего города.
Я бы не позволил ей бесконечно оставаться в тени. Старался бы дать ей каждую крупицу света и счастья, что смог бы найти.
Но этому не суждено случиться.
Я смотрю вперед и останавливаюсь перед дверью.
– Ты знаешь, как все устроено. Если передумаешь или захочешь прекратить, скажи мне, и все закончится.
Она отвечает едва заметной улыбкой.
– Я знаю. – На миг становится взволнованной, но почти сразу же это прячет. – Я готова.
– Не страшно, если это не так.
Персефона открывает рот, будто передумывает.
– Я нервничаю сильнее, чем ожидала. В прошлый раз мы занимались сексом в тени, и, хотя, люди смотрели, ощущения были другими. Когда я думаю об этой фантазии, она кажется мне возбуждающей и реальной, но оттого, что все произойдет на самом деле, мне немного… страшно.
Я всматриваюсь в ее лицо. Не могу понять, то ли вижу приятное волнение, то ли она начинает жалеть, что попросила об этом.
– Ты не обязана это делать.
– Я знаю. – В ее голосе вновь слышится уверенность. – Знаю, что с тобой я не обязана делать то, что не хочу. – Персефона делает глубокий вдох и расправляет плечи. – Может быть, мы сможем действовать по обстоятельствам?
– Так и сделаем. – Сам не знаю, что сейчас чувствую. Я не против секса на публике. При правильных участниках и понятных ожиданиях он может быть чертовски жарким. Когда Персефона наконец-то призналась, что хочет именно этого, я был возбужден не меньше нее.
Но в ту ночь я не испытывал таких острых чувств. Я знал, что она была мне небезразлична, но вот любовь? Я не испытывал ее на протяжении тридцати трех лет, а потому почти убедил себя, что вообще на нее не способен. Судя по всему, эта женщина сделала меня лжецом.
