– Не выражайся, – бормочет он с веселым блеском в глазах.
Я усмехаюсь. Голова идет кругом от чистого счастья. И чувство, будто я не имею на это права, учитывая, какая над нами нависла угроза, почему-то делает это состояние еще более ценным. Мне хочется ухватиться за это мгновение, прогнать реальность прочь и позволить нам без преград насладиться моментом.
Ведь что бы он ни говорил, это не мои собаки. Они принадлежат ему, как и должно быть. Я пробуду с ними до конца зимы, и на этом все. Потом уеду, и они станут маленькой стаей Аида. Надеюсь, он примет их дружеское общество, даже если продолжит держать людей на расстоянии.
Мой маленький пузырек счастья мгновенно сдувается. Он заслуживает гораздо большего, чем то, что преподнесла ему жизнь. Он заслуживает быть счастливым. Заслуживает, чтобы его окружали друзья и близкие, которые наполняют его огромный дом смехом и впечатлениями. Он очень хороший человек, пусть его считают злодеем в Олимпе – по крайней мере, в тех его частях, где вообще верят в его существование.
У нас уходит целых полчаса, чтобы собрать все, что нужно, и дождаться, когда приедет Харон, сотрудник Аида, с двумя помощниками и доставит все домой. Только войдя в парадную дверь, я осознаю, что не в первый раз за сегодня мысленно назвала это место домом. Что здесь я чувствую себя как дома больше, чем когда-либо чувствовала в принадлежащем матери небоскребе, даже в присутствии сестер.
Меня пронзает вспышка паники. Неважно, как сильно мне нравится проводить время с Аидом, это место не может стать мне домом. Я слишком многим пожертвовала, попросила сестер пожертвовать слишком многим, и теперь не могу не довести дело до конца. Как только мне исполнится двадцать пять, я должна уйти. Забрать свой трастовый фонд и проложить себе путь из Олимпа. Если не сделаю этого… то в чем вообще был смысл?
Я променяю одну красивую клетку на другую.
А этого я допустить не могу.
– Аид, мы опоздаем.
Я сижу на полу, а на моих коленях играют три черных щенка. Большую часть дня они привыкали к новому пространству, и мы решили разобрать ближайшую к внутреннему двору комнату, чтобы было легко выводить их «на горшок». Нужно так много всего обдумать, что я почти отвлекся от того, что будет дальше.
Почти.
Я поднимаю взгляд, и у меня перехватывает дыхание. Персефона красива во всех своих нарядах, но в черном просто сногсшибательна. Насыщенный цвет оттеняет ее золотистую кожу и светлые волосы. Не затмевая ее яркость, он создает впечатление, будто солнечный луч каким-то непостижимым образом сумел пробраться в подземный мир. Платье, словно слой масла, окутывает ее кожу, стекая от груди по бедрам и спадая на пол возле ног.
Она похожа на чертову королеву.
– Аид?
Мысленно встрепенувшись, я все равно не могу отвести от нее взгляд.
– Ты прекрасно выглядишь.
Она осматривает свой наряд и проводит ладонями по бедрам.
– С этим платьем Джульетта превзошла саму себя. Оно обманчиво простое, но крой и ткань просто непревзойденные.
Я осторожно снимаю щенков со своих коленей и встаю на ноги.
– На ком-то другом оно бы не выглядело так восхитительно.
– А теперь ты дразнишь меня. – Но она улыбается, точно ее радуют мои комплименты. Мне приходится сдержать порыв и не давать обещания, что буду каждый день делать ей комплименты, раз от них ее лицо приобретает такое выражение. Заметила ли она, как неспешно расслабилась и раскрылась за последние несколько недель? Я заметил. Она перестала тщательно следить за своими словами, перестала воспринимать каждый разговор как поле битвы, из которой может не выбраться. Еще одно явное свидетельство ее доверия.
Того, что она чувствует себя в безопасности.
Персефона кивком головы указывает на щенят, выражение ее лица становится снисходительным.
– Ты уже думал, как назовешь их?
– Собака. – Я говорю не всерьез. А только чтобы увидеть, как она закатывает глаза.
Персефона не разочаровывает.
– Аид, у тебя три собаки. Нельзя называть их всех «собакой». Им нужны клички.
– Цербер. – Я указываю на самого крупного из трех щенков, который даже в этом возрасте уже вожак. – Этого зовут Цербер.
– Мне нравится, – улыбается она. – Теперь двух оставшихся.
– Я хочу, чтобы ты дала им имена.
Она хмурит брови, и впервые с момента, как она зашла в комнату, вид у нее становится нерешительным.
– Не думаю, что это хорошая идея. – Потому что она уйдет.
Чутье подсказывает мне отступить, защитить себя, но близость момента разлуки делает меня безрассудным.
– Персефона?
– Да? – Неужели я слышу надежду в ее голосе? Боюсь предполагать.
Я бы мог сейчас сказать ей множество вещей и хочу это сделать. Проведя с ней последние несколько недель, я стал так счастлив, как не был еще никогда на моей памяти. Она то бросает мне вызов, то восхищает. Мне кажется, что даже спустя десятилетия, она сумеет меня удивить. Внезапно я испытываю отчаянное желание, чтобы эта зима никогда не заканчивалась, весна не наступала, а мы с ней остались здесь навечно.
Но нет никакой вечности. Не для нас.
Шагнув к ней, я беру ее лицо в ладони.
