Ему хотелось причинить мне боль, хотелось, чтобы я его боялась. А этого не было. Единственное, что я могла продемонстрировать ему сейчас на своем лице и в своем взгляде — это сожаление, смешанное с сердитым осуждением.
И Марка Карташева, работника стоянки логистической компании «Континент-сервис», это невероятно раздражало.
— Погоди, погоди, — лихорадочно и злорадно зашептал он, — сейчас я тебе покажу… Покажу, что тебя ждёт, маленькая дрянь. Покажу от чего ты будешь у меня визжать, как жалкая грязная ш**шка…
Опустив руки в наручниках к своим джинсам он, довольно проворно расстегнул пряжку ремня, ширинку и со злорадным хихиканьем вывалил передо мной самую интимную часть своего тела.
Я не опустила взор, продолжая пристально смотреть ему в глаза. Меня замутило от отвращения. Запах его пота, наполненный бессильной злостью повисал в тесном кузове автозака.
— Подойди-ка сюда, с*чка белобрысая! — проорал он, совершая активные движение правой рукой. — Давай! Я дам тебе то, что ты так хочешь! Давай же!..
Я почувствовала искренне желание развернуться и выскочить вон, но это означало бы, что он меня одолел, что ему удалось меня напугать, и что мне не получить от него тех сведений, которые нужны следствию!
— Какой-же ты жалкий и мерзкий, — проговорила я с внезапным спокойствием и толикой горечи.
Он застыл.
— Чего?! — лицо Карташева скривилось. — Ты что ляпнула, подстилка уличная?! Ты что там мне сказала, с**а ты уродливая?!!
Он хотел ещё что-то добавить, но тут он замер. Наши взгляды соприкоснулись. Я увидела, как на замершем лице убийцы расширяются и темнеют зрачки.
Я почувствовала, что нечто, некая сила проворно и быстро уволакивает меня куда-то на глубину.
Я совершила прыжок, я подошла к краю и смогла спрыгнуть темно-багровое болото.
…Перед глазами расплывалось какое-то тускло-серое марево, с яркими кусочками случайных цветов.
Лишь, когда мой взгляд сфокусировался, я смогла увидеть перед собой стену со старыми, во многих местах сильно оборванными обоями.
Они показались мне знакомыми. Я определенно где-то их уже видела. И совсем недавно…
Я огляделась. В комнате, по стенам, по потолку и над полом — всюду — расползался густой и плотный дым, сотканный из бесплотной и текучей чёрной мглы.
Дым витал и кружился вокруг, протягивая извивающиеся щупальца к предметам в комнате, но при этом, боялся подступить ко мне.
Я, на этот раз уже с меньшим удивлением, обнаружила заметное серебристое и лучистое сияние вокруг себя. Оно окружало меня подобно ореолу, распугивая перекатывающуюся и волнующуюся темноту вокруг.
Я посмотрела на небольшой письменный стол у окна и три кровати у стены. Точнее, кровати было две, но одна из них была двух ярусной.
— Три… — проговорила я. — Три детских спальных места… На столе стояли три игрушечных робота, а у стены, на полу, словно показательно три одинаковых моделей, машинки, отличавшиеся только цветом. Они были зеленой, сиреневой и желтой.
— Значит, вас и правда трое, — вслух проговорила я, — и всегда было трое… Трое сыновей Панкрата Рындина. Трое взращенных жестоким пьяницей и тираном ненасытных убийц.
Вьющийся вокруг дым, бросался к всему, на что падал мой взгляд. Он как будто пытался помешать мне рассматривать хоть что-то в этой квартире, точнее в воспоминании, которое предстало в виде квартиры Рындиных.
Несмотря на ревностные старания потустороннего черного дыма, наполненного смутными и пугающими образами, он пугливо шарахался от любых моих движений.
Я не вполне понимала, что мне делать, чтобы получить желаемое — воспоминания Карташева, в сознании которого я сейчас находилась.
Почему его внутренний, ментальный мир выглядит так угнетающе ужасно. Почему я не чувствую, что он… счастлив здесь? Почему это место переполнено убийственной тоской, унылым разочарованием и печальным… одиночеством.
Словно в ответ на мой молчаливый вопрос, откуда-то из-за стен донесся детский плач.
Я встрепенулась и ринулась к двери. Плач повторился. У меня мгновенно тревожно заколотилось сердце — мне было невыносимо оставаться равнодушной к детским слезам.
Как бы пафосно и даже банально это не звучало, но я не могу не жалеть маленькую рыдающую кроху, которая, чем-то обижена или напугана. Вид слёз на личике какого-нибудь пупса вызывает у меня бурный шквал жалостливых эмоций и желание чем-то помочь…
Но, сейчас я в сознании убийцы. И откуда здесь взяться детскому плачу?
Я заставила себя успокоиться. Получилось не слишком хорошо.
Мысли водили беспорядочный хоровод в голове.
Дверь, которую я нашла не пожелала открываться. Точнее, она вроде бы открывалась, но что-то снаружи, как будто удерживало её.
Я попробовала приложить усилие — тщетно.
Через дверь вновь донесся приглушенный, горький и перепуганный детский плач.
Меня охватило непримиримое стремление поскорее оказаться рядом с этим малышом, увидеть, что ему угрожает, что пугает и заставляет плакать. Некое окрыляющее чувство мощным сгустком импульсов вошло, ворвалось, вселилось в мое тело.
