Я рванула дверь на себя. Окружающий меня серебряно-белый ореол, с миниатюрными искрящимися бликами, распространился на дверь, которой я касалась.
Тот же миг из-под двери, над ней и из-за дверного косяка, по бокам, с ядовитым шипением выползли струйки зловонного черного дыма. Запах и зудящий писклявый звук был похож, на то явление, которое сопровождает брошенный в огонь пакет из-под чипсов или схожего продукта, призванного медленно убивать органы пищеварения.
Как только бесформенные, источающие вонь, дымные щупальца выползли из-под двери и иссякли в лучах окутавшего меня сияния, дверь сама приоткрылась.
Детский плач смолк и теперь я услышала женский голос, который негромко и вполне мелодично напевал какую-то старую советскую песню.
Я тут же узнала этот голос и женщину, которой он принадлежал. Это пела Антонина Рындина. Та самая жена Панкрата, которую он избил, изнасиловал и убил прямо на глазах у своих маленьких сыновей.
Несмотря на понимание, что это лишь проекция из памяти, некий воплотившийся в фигуральном образе, сгусток пережитых эмоций Карташева, мне стало дико жутко.
В тихом и грустном голосе напевающей Антонины, чувствовалось что-то опасное, что-то притаившееся за этим мирным обликом любимой матери.
Я открыла дверь — у меня не было выбора — и взглянула за неё.
Я почти не была удивлена, увидев перед собой ту самую — один в и один — комнату, в которой Антонина Рындина наряжала ёлку и в которой была убита.
Сейчас, она была одета точно так же, как в день своей гибели — бордовая вязаная кофта, поверх светлого платья с простым незатейливым узором. А песочного цвета волосы женщины собраны в пучок.
Она стояла ко мне спиной и, чуть пританцовывая напевала песенку. Из-за фальшивой милоты праздничного антуража и такой же ненастоящей, поддельной весёлости, которую демонстрировал образ Антонины, вся эта сцена выглядела ещё более угнетающей и пугающей.
Она нацепила игрушку на ветку ёлки, а затем, застыла.
Я настороженно глядела на неё. Женщина взяла другую игрушку из картонной коробки и, перестав петь, произнесла странным, чуть вибрирующим голосом:
— Ты вовремя. Нам нужно нарядить ёлку.
Она обернулась и я, на миг потеряв самообладание, глухо вскрикнула. Свет вокруг меня чуть померк, но тут же засиял с новой силой.
Я справилась с впечатлением, хотя то, что я увидела заставило бы орать от ужаса большинство людей.
Лицо Антонины, его верхняя часть были скрыты обломком маски, с неоновыми светящимися «крестиками» на месте глаз. А из-под острых, обломанных краев маски, на щеки, нос и рот женщины стекали засохшие темно-багровые струи крови.
— Давай, — она, как ни в чем ни бывало протянула мне темно-зеленый шар со снеговиком и криво нарисованными сказочными животными. — Помоги мне. Нам нужно закончить, пока он не пришел…
— Кто? — уронила я.
Женщина на несколько мгновений замерла.
— Тот, кто породил кошмар.
От её слов меня бросило в болезненный жар. Но, я справилась с собой — события, связанные с Монохромным человеком и Сумеречным портным крепко меня закалили и похоже, слегка, деформировали мою психику.
— Ладно, — я не стала спорить с воспоминанием и взяла у него из рук елочную игрушку.
Это было дико… Всё, что сейчас со мной происходило было дичайшим и жутким сюрреализмом!
Я осторожно нацепила игрушку на ветку и тут снова раздался плачь. Я вздрогнула и едва не выронила блестящие, красно-золотые часы, которые дало мне в руки воспоминание в виде Антонины.
— Пока ты не нарядишь ёлку, ты не сможешь спасти его.
— Спасти кого? — не поняла я.
— Моего сына, — не оборачиваясь ответила женщина.
Тут, откуда-то из-за закрытой двери донесся гулкий, как выстрел, грохот тяжелой двери. Антонина быстро обернулась, столь же ретиво вручила мне очередную игрушку и указала на картонный ящик.
— Осталось ещё одиннадцать! Наряжай скорее! И чтобы ты сейчас не услышала, помни — ни в коем случае не оборачивайся! Иначе все твои усилия будут напрасны… А ты должна… должна спасти моего сына… Ты здесь для этого… ты должна…
Последние несколько слов прозвучали с неожиданной и явно неподдельной искренней мольбой в голосе.
Это говорили, те самые теплые, нежные и искрение материнские чувства, которые питали это воспоминание в виде Антонины. Именно такой её запомнил маленький Марк Карташев, перед тем как она погибла у него на глазах.
— Я… я помогу ему, — пообещала я, глядя в светящиеся глаза-крестики.
Я отвернулась и почти сразу за моей спиной раздался топот ног.
— Здорово, женушка, — произнес знакомый скрипучий голос.
Я, на несколько коротких мгновений, оцепенела, узнав Панкрата.
— Милый, ты забыл разуться… — точь-в-точь, как тогда, в роковой вечер, проговорила Антонина.
— Что ты сказала? Что ты сейчас там мне ***данула, корова драная?! А?!
Я невольно вздрогнула, когда он закричал.
Антонина что-то ответила ему, а затем он начал бить её.
Я слышала его глухие ожесточенные и глухие удары, сдавленные крики Антонины и жуткие ругательства Панкрата.
Я не оборачивалась, помня данный мне завет. Дрожащими руками, одну за другой, я продолжала методично надевать игрушки на растопыренные ветки ели.
