– Типун бы ему на язык размером с эту ямину! Каким штабам, каким складам! В Крынке, где золовка учительствует, в школу метили, шесть снарядов уложили, да не попали, косоглазые. У школьной котельной только крышу снесли, да вместо спортплощадки теперь воронка – как раз там, где песок был для прыжков в длину. Я сам в эту школу ходил, каждый миллиметр знаю. В Донецке две школы за одну ночь с землёй сравняли, а уж по детской больнице сколько били – не счесть. Григорьевич как услышит – с лица спадает и кроет матом, хотя, сами знаете, матерщина – это совсем не про него.
– Да уж, – кивнула Надежда. – Гриш, а ты, как нас завезёшь, обратно в госпиталь?
– Да уж не к тёще на блины, – хохотнул Гришка. – Куда ж ещё?
– Ты, пожалуйста, передай Григорьевичу, – начала, было, Надежда, но Григорьевич и сам объявился:
– Гриш, ты моих отвёз? – ожила рация.
– Завожу, – ответил Гришка. – Въезжаем в Русский Дол как раз.
– Как высадишь, бегом в сто первый батальон, – продолжил муж Надежды. – Надо паренька забрать.
– А что там? – удивился Гришка. – Сегодня вроде как затишье после вчерашнего…
– Да он, похоже, ещё вчера словил осколок, – ответил Владимир Григорьевич, – и то ли под адреналином не заметил, то ли просто проигнорировал из удали молодецкой. А сегодня парня скрутило так, что срочно его к нам надо. Не заезжай на базу, дуй сразу к ним, идёт?
– Так точно, – ответил Гришка, притормаживая у дома Ясенецких. Надежда тут же отобрала у него микрофон:
– Володя, я понимаю, что тебе не до того, – сказала она, – но пусть кто-то сфоткает твоего… – она сверилась с книгой, – Шелаева, а фотку сбросьте мне.
– Уже сфоткали, сейчас пришлю, если связь будет, – ответил ее муж. – А зачем, если не секрет?
– Долго говорить, – Надежда не хотела задерживать Гришку – он ведь не отдыхать потом ехал, а на передовую за раненым, – есть возможность найти его, ну, то есть узнать, кто он и откуда.
– Хорошо, – ответил Владимир Григорьевич, – вечером расскажешь, если меня, хм, дела не задержат. Хотя наши, говорят, неплохо их вчера проутюжили, не скоро теперь головы высунут…
Мобильной связи не было, так что фотографии неизвестного Владимир Григорьевич принёс домой на флешке. К счастью, в госпитале в тот вечер тоже было спокойно – как и предсказывал муж Надежды, нацисты после мощной ответки от артиллерии Освободительной армии, утихли и даже не постреливали по своему обычаю. Хотя последнее время, они вообще как-то старались экономить боеприпасы и не палили почём зря, как раньше.
– Да уж, это вам не с ополченцами воевать, – говорил Владимир Григорьевич, с удовольствием уплетая наваристый борщ, по случаю сваренный Надеждой Витальевной. – Русская армия быстро поставила на место этих бандитов. Эх… ну, может, там, – Владимир Григорьевич указал ложкой в направлении окна, за которым как раз расцветал закат, сегодня, к счастью, не подсвеченный заревом канонады, – поймут наконец-то, что Россию лучше не дразнить…
– Ты имеешь в виду Банковую? – спросила Надежда. Она думала, что всё это насквозь неправильно; что муж и жена за семейным ужином должны говорить на совсем другие темы. О том, как они провели день, об успехах детей, о каких-то планах на будущее… треклятая война, развязанная Украиной, исковеркала, искорёжила жизни миллионов простых людей. Надежда понимала, что по ту сторону линии кровавого соприкосновения в семьях происходят, по сути, такие же разговоры…
Ведь там живут, по сути, такие же люди – но только их мозги начисто промыты украинской пропагандой. Что с них взять – нашу реальность, увы, формирует телевизор. И если из каждого утюга потоком льётся ложь, как на Украине, да и дальше на Запад – что ожидать от простых людей? Не у каждого хватит смелости, как у умницы Джулии, поехать и своими глазами всё увидеть. Ну, ничего…
Уже возвращаются домой раненые и попросту дезертировавшие бойцы из частей, разбитых нашей армией у Мариуполя, Попасной, Святогорска, Северодонецка, Лисичанска – вот, сейчас уже из Авдеевки и Северска побежали. Вернутся – и расскажут дома, как тут на самом деле. Нет, многие до упора будут верить, что они – воины света, а донецкие и Россия – силы тьмы. Человеку очень сложно признавать свои ошибки, тем более, когда он выбрал неправильную сторону. Или выбрали за него – не важно.
Но правда всё равно просочится, уже просачивается. Как там в стихе? «И нет здесь, мама, террористов, здесь только боль, здесь только плач, а мы для них страшней фашистов»[69]. Надежда в душе верила, что они поймут. Вспомнят, откуда они родом. Вспомнят своих дедов, разбивших нацистов в сорок пятом.
Им будет стыдно…
– Да какая Банковая? – отмахнулся Владимир Григорьевич. – Марионетки ничего не решают. Я не знаю, на какой крюк Запад насадил Зеленского, но сидит он на нём плотно… борщ просто шикарный! Такое мясо, м-м, прямо как я люблю.
– Спасибо, я старалась, – улыбнулась Надежда. – Вовке тоже понравилось.
– Ты сама-то поела? – спросил её муж. – А то сидишь, смотришь, как я борщ наворачиваю, а сама не ешь?