«Привет, братуха, от меня и всего нашего взвода! Скажу тебе честно – заставил ты нас поменжеваться[76]. Война, конечно, дело такое, тут от встречи с Косой[77] никто не застрахован, но одно дело, когда в бою, а так, на привале – это западло, если честно.
Тебе, наверно, доложили уже, что ту тварь, что в тебя шмаляла, мы с братками бикитцер[78] отловили, солнце сесть не успело, ей-богу. Скворец… тьфу, не отвыкну никак, товарищ лейтенант Скворцов, как договорились, сам дал добро, пока Валет и Иванов тащили тебя в санчасть. „Найдите мне, – говорит, – эту падлюку, я с неё лично шкуру спущу“. Ты ж знаешь Скворца, он уверен, что все снайперы – бабы. Ему самому как-то прилетело от такой малахольной, то самое простреленное плечо, ага. Да что я рассказываю, он эту историю, кажется, при тебе выложил. Мне сдаётся, он с того случая себе комплекс поимел по этому поводу, ну, дело житейское. С чем я согласен, так это с тем, что эти снайперши – те ещё твари. Наши стреляют так, чтобы раз – и наповал; эти метят, чтобы больше помучился. С другой стороны – может, и хорошо. Тебя вот вытащили, Косой не отдали – уже радость, а рана до свадьбы заживет. Ты ж говорил, что есть у тебя девочка на примете, та, что тебе письмишко накатала – вот, как дадут тебе увал по ранению, не тормози! И не очкуй почём зря – если девочка шлёт малявы[79] с приветом, наверняка неровно дышит. Как там у Высоцкого? „Они, внезапно, попадают в такт такого же неровного дыханья“? Тебе лепилы[80] сконструировали, чтобы ты дышал без перебоев – так и дыши не просто так! Мне вот ни одна и не подмигнёт, я ж рябой, это ты у нас красавчик, хоть плакат для военкомата с тебя пиши… Ну да ладно – закончится эта срань, разобьем бандеру, надену я парадку[81], на неё – иконостас свой авось по-другому посмотрят. У меня ж медалей поболе, чем у Скворца… тьфу, не отвыкну никак, товарища лейтенанта. Ну, тут, как в том анекдоте про Чапаева – я ж старше, и воюю дольше.
Ты прости, что меня заносит – я просто так рад, что ты жив, братуха, что можно тебе написать и ты прочтёшь. Пока не ясно было, вытянут тебя или нет, у меня вся жизнь перед глазами прошла, словно не тебя, а меня снайпер приложил. И как мы с тобой на призывном чуть не подрались, как нас хотели на губу засунуть, а потом сразу под Славянск бросили. Как мы бандеровцев на блокпосту стопанули, как нас миномётами накрыло, когда из чёса языка пёрли, волонтёра эсбэушного…
Как мёрзли под Горловкой в землянке первую зиму. Как с голодухи уперли у нациков натовские просроченные пайки, когда свои отдали… ну, помнишь, как это было. И как тракторист нас прикрывал, когда на МТС[82] в Зайцево окружили. Да не только это – мелочи там всякие – как ты из дому компот вишнёвый привез и сказал, что вишню, с которой ягоды для компота собирали, осколком порубило. Как через два года ты рассказал, что располосованная осколком вишня опять цветёт. Как мы к сестре твоей ездили на первое сентября…
Как Витальку Загорецкого хоронили. И лейтенанта нашего, Чурсина. Как к нам Скворцова прислали, и мы его уму-разуму учили. А ведь мы с тобой лет на пять его старше, братуха… на войне год за три считается, наверно.
Мелочи всякие вспоминал… чай со слоном, что в брошенной хате нашли, ему уже лет тридцать, поди, было, а какой чай! И сигареты молдавские вонючие, что барыги сбросили, когда наши их спугнули. И флягу твою, как ее осколком пробило, а ты ее запаять пытался. Эх…
Так о чем я? О снайпере, значит. Поймали мы его, ясен хрен. Как обычно – прикинули, откуда пуля пришла, смекнули, как он лёжку менять будет. Мишка и Босой остались на замануху[83], Скворцов тоже – мы прикинули, что его-то гад и хотел завалить, да пуля тебе пришла. Максимыч и Зять слева заходили, по оврагу… там того оврага – название одно и грязь на дне, извозюкались пацаны, что черти болотные. Справа я пошёл, один. Скворец хотел со мной отправить Мишку или Босого, но я не взял – Босой еще ногами мается, с зимы, а Мишка дылда такой, что его за километр видно, как ни гнись. Скворец сам со мной пошёл бы, но ему не по чину, один я рванул.
Знаешь, брат, одному идти, с одной стороны, вроде, и сподручнее; а все ж без тебя – не то оно. Словно голый идёшь, правда, словно ослеп на два глаза из четырёх. Я даже и припозднился, но не беда – Зять с Максимычем его спугнули, он ко мне и рванул – от его лёжки вниз по склону ивняк рос, вот он по нему и ломился. Я его перехватил, по уху прикладом приласкал, потом за шкирятник – и, как водится, в расположение части. По пути Зять с Максимычем подмогнули, да я и сам бы справился.
Короче, не буду вола водить – не баба это была, хотя тут и не скажешь, что лучше. Пацанчик, лет шестнадцать, конкретнее в штабе разберутся. Такой клоун – худой, носатый, волосы зелёные, типа под цифру, глаза подведены, ей-богу, не вру! – и даже на губах помада. Плюс тоннели в ушах, фенечки на запястьях, с пацификами, бл… ин, прикинь! Пацифист, мать его… Держу пари – педераст, к гадалке не ходи…
Может, я его поэтому и не убил, а хотел. Прямо аж гадко как-то стало. К тому же лопотало это чудо не по-нашенски, я как ни вслушивался – так и не понял, что ему надо. То ли поляк, то ли литвин. А что это значит? А это значит – наёмник. Плюс взяли мы его со стволом – финская какая-то ружбайка, под 6,5-мм патрон, хотя ты, наверно, уже знаешь, тебе же из неё в шейку и прилетел свинцовый гостинец. Так что вышка ему светит, как ни крути. Могу тебе сказать – его уже отправили в Донецк, и даже до СИЗО довезли, перед Скворцом в тот же вечер отчитались, а он до нас донёс, молодчинка. Знал, что нам всем важно это. И как тебя прооперировали – ему тоже доложили, а он нам.
Сам знаешь, что я не набожный, но те три дня, что ты в горячке провалялся, я молился – чтобы пронесло мимо Безглазой. До этого не молился, не до того было, а тут ещё и затишье выдалось, как мы нациков с полустанка выбили. Сидим сейчас, кстати, на этом полустанке, условия тепличные, пустующий летник с погребом под опорный пункт переделали; в погребе хавка[84] нашлась, даже тушняк[85], правда, как водится, просрочка, видать, года три, как дом забросили. Ну, в суп пойдет, опять-таки крупа, мука, соль… огурчики солёные в банках, а вот помидоры повыбрасывали – банки вздулись. Лечо[86] было какое, мы есть не стали, а Скворец баночку приговорил, на следующий день оно ему и отомстило. В общем, дорогу до скворешника огородного наш товарищ лейтенант теперь хорошо знает, в темноте не заблудится.
Бандеровцы тихо сидят, нашим тоже дали приказ пока не высовываться. Переругиваемся, конечно, из калашей и пулемётов, но вялко – лишних патронов нет ни у кого, а уж у бандеры и подавно. Они по ночам зачем-то сигналки пускают, может, думают, поведёмся, типа наступление. Нашли, кого дурачить! Помнишь, как мы с тобой Макаревича построили? Пугало с горшком вместо головы, а за неделю, что мы у Тихого Омута стояли, шесть пуль бандеровских словил, одну даже из Баррета[87], герой стоеросовый. Так что дурачить нас дело пустое, мы сами кого хошь одурачим.
Так что сидим мы здесь в чистом поле – справа деревеньку бандеровцы сожгли, отступая, осталась только старая ферма, да и та – одни руины. У деревни кладбище с новыми могилами, чьё – не ясно, но, думаю, нацики своих прикопали. Стали бы они нашим кресты на могилу ставить – в лучшем случае, в яму покидали бы и кое-как землицей притрусили. Мало мы с тобой за восемь лет такого навидались?
Я вот думаю – мы же, блин, столько лет в одной стране жили с этими зверями! Они же себя чисто, как фашисты ведут! Из какого ада они повыползли? Или у них матерей и отцов нет? Как будто не люди, а зомби какие-то, типа как в ужастике. Но тут хотя бы чисто – я затемно не выдержал, сползал до деревеньки – все говорят, что у меня шило в одном месте, и, кажется, даже Скворец с этим уже смирился. Прошвырнулся по пожарищу – останков человеческих нет, значит, дома пожгли пустыми, а то с них станется. Опять же, такого мы с тобой тоже навидались. Ох, надеюсь, придёт время – с них за это спросят, и не только с тех, кто сам жёг, но и с их начальства бандеровского, вплоть до этих главных упырей: Зеленского, Порошенки, Турчинова.
Вот, вроде, и видали мы много всякого – а душа к этому не привыкает, хоть убей. Каждый раз содрогаешься, каждый раз ждёшь чего-то плохого. Но тут другая приключилась оказия, почему я и пишу тебе. Порадовать хочу, знаю, что ты такое любишь. На одном из пожарищ нашёл я икону. Даже не деревянную, на картоне. Затыльник весь в копоти, а лицевая сторона чистая, будто кто спецом тряпочкой оттирал. На иконе Святая Троица – сверху Дух Святой в виде голубя парит; слева – Бог-Отец, справа – Христос, а между ними – Богородица, и они вдвоем над ней корону держат. Я такой иконы не видел никогда. Взял ее с собой, конечно – я так-то чужого не беру, сам знаешь, но если бесхозное, чего не взять?
Ты, как вернёшься – а я верю, что ты вернёшься… да все мы верим, и Скворец даже – ему пополнение дают, а он их отбояривает, хотя у нас во взводе лишних людей нет. Тебя ждёт. Ну, так выходит, что ты ему жизнь спас. Ладно. Так вот, ты как вернёшься – я эту икону тебе подарю. Пока я её в тельник завернул и в вещмешке ношу. Тельник чистый, нам новые выдали, очень вовремя, нечего сказать. Я всю весну в драном проходил, а как жара встала – прислали. На тебя тоже комплект пришел, лежит у Скворца. Ещё нам „Риттер спорт“ передали с последним пайком. Мне так грустно стало – помню, как ты их нахваливал. Но я у каптёрщика спрашивал, вроде, теперь на постоянку выдавать будут.
Так что ты возвращайся поскорее. Я тебе уже третью упаковку откладываю. И икона тебя ждёт. Красивая такая – на Богородицу без слёз и не посмотришь. Я помню, брат, как ты заплакал, когда мы в Покровском были. Я думал, ты плачешь, что нацики храм порушили. Говорю ещё тебе: да ладно, брат, восстановим, что нам стоит Божий дом построить? А ты говоришь: да знаю, что восстановим, я не потому, я от умиления. А потом ты еще мне два вечера пытался объяснить, что это за зверь такой, умиление. Я-то думал, что это когда смотришь на котика или ребенка малого, а оно как-то не так получается. Так-то я и не понял тогда, а вот на эту икону взглянул – и понял.
Это знаешь, как получается? Это дом весь сгорел, целая деревня сгорела, а икона – нет; и вид у нее такой – не будь копоти на затыльнике – будто и в огне не побывала. Я сначала подумал – что ж это, Богу, значит, картонка со своим портретом дороже, чем вся деревня, пусть и пустая? Пустая-то она пустая, а все же чьё-то жильё было…
А потом я понял – не в картонке дело. Не икону Бог сохранил от огня – он надежду нашу сохранил. Когда всё вокруг в огне, надеяться трудно, брат. Когда другу в шею пуля попадает – трудно, правда.
А икона – это надежда. Что главное в этом огне не сгорает – душа наша. Душу сбережем – остальное приложится. Очистим, отстроим, заново обставим. Главное душа, а ее никакая копоть не берет. Душу другое пачкает – алчность, жестокость, предательство. И то – к святому это не липнет, как копоть не липнет к иконе.
Я вот что думаю: надо ее сестрам отдать, в Покровский. У них там одна старушка оклады делает для икон – заглядение! Вот пусть нарядят ее и в храме повесят. Можно еще и историю ее написать. Глядишь, ещё мироточить начнёт или чудеса станут случаться.
Когда-то мне хотелось увидеть чудо. Например, чтобы Завгар убитый встал. Или лейтенант Чурсин. Или та девочка, что её бандеровцы застрелили – помнишь, с трёхколёсным велосипедом. Катался себе ребёнок, а эти твари ее пулеметом. Хорошо, мы их потом сами прижучили…
А потом я понял: чудеса – они рядом, мы просто видеть их не умеем. То, что пуля в Скворца не попала, то, что она тебе срикошетила о цепочку для крестика и в сторону ушла – это что, как не чудо? Так что радуйся, похоже, восемь лет твоих проповедей наконец на меня, чурбана, подействовали. Даже в храм потянуло, да где ж найдёшь его в чистом поле, этот храм? И материться я, кстати, почти перестал, ну, это больше ваша со Скворцом заслуга, в смысле с товарищем лейтенантом.
Ладно, братишка, буду закругляться, потому что лист кончается, и ручка, сам видишь, как пишет. Лучше я тебе потом еще письмо напишу, хотя новостей тут никаких, сидим себе в чистом поле, как те три тополя на Плющихе. Привет тебе передают все наши – конечно, Максимыч, Зять, Мишка и Босой, Данила, Крокус и Заправщик, Толстый, Матроскин, и, конечно, товарищ лейтенант Скворцов. А также остальные ребята из взвода, хотя я всех и не спрашивал, но многие за тебя спрашивали, так что пишу – все.
Лечись, не шлангуй, лепил слушайся. Много не пей, хорошо закусывай… шучу, конечно, знаю, какой из тебя пьяница, трезвенникам есть чему поучиться. Главное, брат, знай – мы ждём твоего возвращения… но только полностью вылечившегося и хорошенько набравшегося сил. Сегодня, пожалуй, съем одну из отложенных тебе шоколадок с чаем – как будто с тобой посижу и почаёвничаю.
Подумай над тем, что я тебе сказал, я имею в виду, за ту девочку. Как дадут увал – заедь к ней в гости. Лишним оно всяко не будет. И если ты возьмёшь кого-то, кроме меня, свидетелем на свадьбу – я обижусь, и весь твой шоколад сожру, рискуя заработать диатез.
Крепко обнимаю тебя, брат. Храни тебя Господь. Твой побратим, Лёха „Оселок“ Ослонцев».
