– Скоро поймёшь, – загадочно пообещала Маргарита Львовна и умчалась к другим пациентам.
Так для Марии начался период «неслучайных встреч».
Хотя, наверно, начался он раньше, еще с визита Надежды Витальевны в компании Максима и его мамы. Персики и виноград Маша всё-таки съела – ей в этом помогли медсестра Слава и волонтёр Екатерина, когда они пришли к Маше просто посидеть, поболтать. После этого разговора Мария поняла, почему Слава постоянно плачет, глядя на неё. Жених Славы, Вик, едва не потерял ногу, и потерял бы, если бы не Владимир Григорьевич. Тот сумел из того, что осталось, сделать для парня почти что функционирующую ступню – хотя это казалось практически невозможным, когда Вика доставили в госпиталь, ниже колена у него буквально висели лоскуты кожи и мяса. Было это за несколько дней до появления Марии в Забойске, и это удивило девушку:
– То есть Владимир Григорьевич за несколько дней сделал две сложнейшие операции? А он вообще отдыхает?
– Две? – удивилась Слава. – Больше. Их никто не считает, эти операции. И это у нас ещё «тихий» участок фронта. На других участках раненых больше, но их сразу отправляют в тыл, а наша бригада врачей пытается спасти всех на месте – и в основном получается, хотя некоторых всё-таки приходится эвакуировать.
Знаешь, Ма… рия, – продолжила она, отрывая ягодки от горсти винограда; у Славы это получалось так аппетитно, что Мария невольно и сама отщипнула несколько ягодок, – я ничего плохого про других врачей не скажу. Врач вообще профессия для благородных людей. Но я очень не уверена, что в другом госпитале тебе бы спасли даже правую руку. Я ведь ассистировала при операции и видела, какой ты поступила. Не хочу и вспоминать об этом.
Мария вздохнула:
– Для меня, увы, что есть эта рука, что нет – разница очень небольшая. Я всё равно не чувствую себя полноценной. Этими тремя пальцами я даже собачий вальс не сыграю.
– Понимаю, – кивнула Слава. – Мой Вик то же самое говорит, мол, с такой ногой я всё равно, что без ноги. Но я ему сказала, что он мне нужен, что с ногой, что без ноги, и я его ни за что не брошу. Вот он и взял себя в руки, уже планирует наше совместное будущее, а я верю, что у него всё получится.
Она покосилась на лежащий на блюдечке персик. Мария невольно улыбнулась:
– Бери уже, не гляди на него так, как цыган на коня. И можешь называть меня Машей, но так, чтобы другие не слышали.
– Почему? – удивилась Слава, осторожно забирая персик.
– Потому что тебе так проще, – ответила Мария. – А мне проще пережить Машу, чем каждый раз слышать, как ты говоришь «Ма… рия».
После того как Екатерина и Слава ушли, Мария почувствовала себя странно. Её удивило то, что в присутствии этих женщин она не чувствовала себя ни угнетённой, ни подавленной. Задумавшись, Мария поняла, что такое же ощущение у неё остаётся от визитов Надежды Витальевны (несмотря на возраст и положение, её все звали просто Надеждой; впрочем, пожилого водителя, с которым Мария ещё не была знакома, все звали просто Гришкой, хотя и говорили о нём с уважением), а Маргарита Львовна хоть и заставляет её злиться, но её общество Мария тоже не могла назвать неприятным. Впрочем, за всё время пребывания в госпитале Мария еще не встречала неприятных людей – например, строгая Лилия Николаевна просидела с ней всю вторую ночь, когда у Марии воспалились швы и была горячка. Она тихо и нежно говорила с находящейся в полубреду Марией, осторожно вытирала пот со лба и легонько проводила холодной губкой по воспалённым швам, отчего боль отступала.
Лёжа на кровати и жуя виноградину, уцелевшую после налёта Славы и Екатерины, Мария подумала, что в компании этих женщин ей впервые удалось забыть, что у неё больше нет рук. Но как же музыка? Сейчас она ушла, но, по крайней мере, оставалась тоска по ней. Как у некоторых людей после ампутации возникают фантомные боли, так у Марии появлялись «фантомные касания». Когда она проваливалась в полузабытьё, что с ней иногда случалось, так как организм был ещё ослаблен после операции и потери крови, ей казалось, что пальцы её отсутствующей левой руки касаются холодных клавиш фортепиано. Как ни странно, это приносило некоторое облегчение, смешанное, однако, с горечью и тоской.
«А что, если музыка уйдёт совсем? – думала Мария со страхом. – Что если я не буду чувствовать её, если она станет для меня просто набором звуков, да, гармоничным, красивым, даже прекрасным, но не таким
Эта пустота пугала Марию. Иногда ей вспоминалась клубящаяся багровая тьма, из которой она вынырнула, когда очнулась в палате. Внезапно Марии захотелось, чтобы её навестила Зоя и прочитала ей ещё одно письмо. Но она не знала, кого попросить об этом, и заснула ещё до того, как дежурная медсестра её навестила.