– Разве человек хорош только тогда, когда здоров и чем-то полезен? – тихо спросила Мадина. – Ты сама разве так оцениваешь людей?
Она смотрела прямо в глаза Марии, и та почему-то не могла отвести глаз, хоть и хотела. Глаза Мадины Баяновны были чёрными, как безлунная осенняя ночь, даже непонятно, где заканчивался зрачок и начинался хрусталик.
Мария не знала, что ответить. Раньше она выступала в госпиталях. В тех самых госпиталях, где лечили тех, кого фашистский режим Зеленского оставил калеками. Она видела солдат без рук, без ног, без глаз, видела тех, кого пытали в страшной Мариупольской «библиотеке» – люди оттуда выходили полностью искалеченными. Считала ли она их ущербными, бесполезными, неполноценными? Нет! Она жалела их и, играя, она хотела подарить им хоть немного утешения и радости. Именно то же сейчас делали для неё все окружающие – от Владимира Григорьевича до Инны, Славы и Зои. А у неё их попытки вызывали отторжение – почему?
Может быть, потому, что даже в сострадании мы часто лицемерим? Жалеем, сострадаем – но подо всем этим шевелится мерзкий червячок: слава богу, это не со мной такое произошло… а если со мной? Если это я лежу на койке, безрукий и беспомощный – что тогда? Я хуже? Я больше не нужен миру?
Но как же дядя Гриша без руки? Как же здешний волонтёр Дима – почти слепой, едва слышащий, но способный, кажется, отремонтировать что угодно, от выключателя до томографа? Как же не могущий петь отец Анатолий или сержант Грищенко без обеих ног? Они тоже бесполезны?
Нет, не то. Но внезапно Мария поняла – её боль, реальная, настоящая боль – очень малодушна по отношению к другим. Да, она потеряла многое – а они? У каждого здесь свои оторванные руки. У кого-то погиб отец, у кого-то брат, кто-то всю семью потерял. Та женщина, сына которой спасла Мария, – они с мужем потеряли первого ребенка, но теперь у них ещё двое. И, конечно, о первой дочери душа будет болеть до самой смерти, и рана никогда не зарубцуется, но…
…но ведь она потеряла не только руки! Она потеряла дело, которому посвятила всю свою жизнь. С этим-то что делать? У отца Анатолия был Бог, которому он мог служить даже немым; дядя Гриша с одной рукой лихо водил армейского «Тигра». А она…
И вновь какая-то мысль пронеслась в голове Марии, но она не успела её уловить – Мадина Баяновна отвлекла её:
– Что задумалась, девочка? Это правильно. Один мудрец сказал, что человек – это бессмертный дух, оседлавший дикого зверя, и зверю нельзя давать над собой власть, иначе сожрёт. А зверь этот – наше животное начало. Страх полезен, он не даёт нам совершать безрассудства. Но нельзя уступать страху, понимаешь? И саможалением заниматься нельзя. От этого человек становится хуже. Я не Маргарита Львовна, объяснить не могу. Ты уж сама пойми, хорошо?
– Я попробую, – пообещала Мария, но сама она не была уверена, что у неё что-то получится…
«Им легко рассуждать, – думала Мария, оставшись одна. – У них-то руки на месте…»
Но тут же вспоминала однорукого дядю Гришу и чувствовала, что краснеет. Конечно, дядя Гриша не умел играть на фортепиано так же, как она – ну и что? У каждого свой дар, а водить машину с одной рукой не менее сложно, чем играть на фортепиано… наверное.
И все равно что толку от всех этих мыслей? Хорошо, пусть все они правы, ладно. Но это не решает её проблемы! Мария чувствовала себя слабой и ненужной. Музыка не только была её жизнью, она была её силой. Той силой, в которой она черпала уверенность, когда потеряла маму и осталась одна на белом свете. В свои двадцать четыре года Мария ни разу не встречалась с молодыми людьми, хотя за ней ухаживали многие. Ей это казалось каким-то чересчур обыденным, она не тяготилась одиночеством, ведь у неё была её музыка!
Наверно, она даже не могла бы заснуть без музыки, если бы не таблетки, выписанные Маргаритой Львовной. Мария подозревала, что без этих препаратов её состояние было бы ещё хуже. Приняв вечерние лекарства, Мария буквально через пять минут проваливалась в сон без сновидений. Раньше в её снах тоже жила музыка, но теперь исчезло и это. Не было ничего – каждое утро она словно выныривала из ставшего привычным тягучего мрака, некоторое время лежала без мыслей, пока не приходила дежурная медсестра с порцией лекарств. Только после этого Мария хотя бы немного собиралась, кое-как, с помощью всё той же сестрички, приводила себя в порядок, равнодушно завтракала… Потом был врачебный обход – Сергей Нисонович или Владимир Григорьевич осматривали её каждый день, каждый день приходила Маргарита Львовна (у неё пациентов было немного, потому она проводила с Марией больше времени), иногда заглядывала Мадина Баяновна или Светлана Андреевна.