– А еще – он встретил девушку, круглую сироту. И отправил ее к нам… – Надежда остановилась, думая, как говорить дальше, чтобы маму еще больше не растревожить. – А рейсовый из Донецка задержался, и наша развозка уже уехала. Вот они и заночевали в Забойске, у Вовки там есть знакомая, у неё в общежитии компьютерный клуб…
– Тоже сирота, наверное? – спросила София Петровна. – Ты не думай, я за вашими делами слежу. В Забойске в общежитии сироты и беженцы… эх… сколько людей эта треклятая Украина оставила вдовами да сиротами. А как там старший Володя?
– На работе, – ответила Надежда без задней мысли.
– Значит, всё-таки стреляют, – резюмировала мать. – Так ты дома одна, выходит?
– Да нет, – ответила Надежда максимально нейтральным тоном. – Я у него в госпитале, помогаю понемногу.
– Значит, сильно стреляют, – вздохнула София Петровна, – ни дна им, ни покрышки.
– Стреляют, – решила не лукавить Надежда. – Сегодня нацисты пытались на прорыв пойти, но наши им вломили. Непонятно, чего они добивались – может, разве что войска, на Артёмовск и Соледар наступающие, замедлить хотели. В любом случае, не получилось – теперь драпают бандеры, куда глаза глядят. Но раненые есть. А знаешь, мне тут попало в руки несколько вскрытых солдатских писем, и мы с Катей – помнишь Катю-то?
– Ещё б не помнить, я с её теткой, тоже Катей, в школу ходила, – вздохнула София Петровна. – Тётка-то её померла за год до Майдана, чтоб им там всем пусто было… не видела всего этого, слава богу. Она потом пед закончила, учительницей была в Торезе. Учила детей русскому и украинскому языку, литературе… а пела-то как хорошо! И украинские народные, и русские, и казачьи… А Катя-то до сих пор завклубом?
– Да, – ответила Надежда. – И клуб у нас работает, библиотека при нём есть, кино возят из Донецка. Всё Катиными трудами. А теперь мы хотим музей солдатских писем там устроить.
– Дело хорошее, – согласилась София Петровна. – Правильное дело. Как прогоним бандеровцев, народ в наши края вернётся. И детки будут, и школы заработают. Будут в ваш музей экскурсии водить.
– Знаешь, что меня беспокоит? – спросила Надежда. – Я вот письма прочитала, а потом их авторов к Володе в госпиталь привезли. Уже четверых. Странно это…
– У твоей бабушки в войну так же было, – сказала София Петровна. – Ну, не так, конечно, а по-другому. Она чувствительная очень была, чуть что – в слёзы. А в войну в госпиталях работала – сначала в Сталино, в Ворошиловграде, потом в Сталинграде, в Курске, потом опять у нас. И вот ещё в сорок первом кто-то заметил – ежели она у койки какого-то бойца расплачется – тот выкарабкается, даже если ему полголовы снесло или газовая гангрена по всем конечностям. И руки, и ноги спасала – уже на ампутацию кого-то назначат, а если она поплакала – без ампутации обойдётся. Её так и звали – плачущий ангел.
– Ты не рассказывала, – сказала Надежда, – а я всё удивлялась, почему у неё на могиле ангел из гипса, в советское время не принято же было…
– Так вы с Верочкой меня не спрашивали, – ответила София Петровна. – Только Любушка поинтересовалась. Так что, может, бабушки твоей талант тебе передался. Вот и читай солдатские письма, глядишь – чью-то жизнь спасёшь. Может, конечно, это всё и суеверия, но… знаешь, как говорят – человек предполагает, а Бог располагает.
Они тепло попрощались, как обычно, и Надежда заверила маму, что, как только всё закончится, они обязательно встретятся. Здесь, на Донбассе, все верили в скорую победу наших над нацистами – в конце концов, после восьми тягуче-долгих лет нескончаемого кошмара, наконец-то, бандеровским бандитам вломили по первое число. Да, нацисты огрызались. Да, участились обстрелы Донецка, Горловки, других населённых пунктов. Да, гибли люди и, что особенно страшно, гибли дети. Настю Гончаренко, у которой снарядом оторвало ножки и о страшной судьбе которой Надежда слышала в машине Гришки, так и не спасли, девочка умерла на операционном столе, хотя врачи сделали всё, что могли…
Но такие случаи, вопреки надеждам укровояк, вызывали у людей не страх, а праведный гнев. Что бы там ни твердила украинская дешёвая пропаганда – на Донбассе никого не надо было гнать силком в призывные пункты. Трусы и малодушные давно уехали, в республиках остались только сильные духом.
Шахтеры добывали уголь, сталевары плавили сталь, комбайнеры собирали пшеницу, несмотря на обстрелы и бомбёжки. А потом – из забоя, из цеха, из-за руля комбайна, уходили в Народную милицию, а их место занимали коллеги, вернувшиеся с фронта. Этот молчаливый круговорот продолжался уже восемь лет, но теперь рядом с дончанами сражались солдаты со всей большой России. И если раньше вера в победу добра над злом, победу дончан над нацистскими оккупантами была сродни вере в Бога, которого не видели, но в которого верят, то теперь эта вера встала на прочный, надёжный, железобетонный фундамент спецоперации. Россия пришла, а, как сказал император Александр, где один раз был поднят русский флаг, он больше опускаться не должен.