Здравствуй, доченька, здравствуй, милая! Я так рад, что я тебя нашёл, что ты у меня есть!
Прости меня, что я не нашёл тебя раньше, прости, что даже не искал – я думал, что вы с мамой погибли. Что я ещё мог думать, видя, как снаряды украинского штурмовика разносят наш дом? Изверги, они ведь должны были понимать, что в этой шестиквартирной двухэтажке нет и не может быть никаких военных объектов!
Было утро, я возвращался со смены… если честно, тогда я ещё не думал о том, чтобы пойти в ополчение. Как и многие, я был далёк от политики. Ну да, чтобы понять, что такое политика, нам, тугодумам, надо с ней нос к носу столкнуться. Политика – это когда дом, где живёт твоя семья, расстреливает реактивными снарядами штурмовик страны, чей паспорт ты носишь в кармане… я порвал этот грёбаный паспорт и выбросил в урну, так и ходил без документов, пока паспорт России не дали.
Я плачу, когда пишу это. Знала бы ты, сколько раз я видел во снах то проклятое утро! Жестокая память заставляет нас вновь и вновь переживать самые ужасные минуты своей жизни. Я застыл, как соляной столб, если бы не застыл – может, погиб бы вместе с вами… вместе с Мариной, то есть ты-то, как оказалось, не погибла. Что я должен был думать? Я видел, как дом рушится, заваливаясь внутрь, поднимая клубы пыли и дыма, как над руинами вздымается пламя… Никто не мог выжить.
Как я понимаю, мама выбросила тебя из окна в самую последнюю минуту. Ты этого не помнишь, тебе было шесть месяцев от роду. Жаль, что Марина сама не успела выпрыгнуть. Жаль… блин, человеческие слова, на самом деле, очень слабые, они не описывают в полной мере наши чувства. Не просто жаль – жаль до одурения. Я её люблю. Люблю до сего дня и думаю буду любить до самой смерти. Это страшно – любить пустоту, любить холмик на кладбище. Любить то, что было. То, что… ты не смог предотвратить. Иногда я думаю – Господи, ну почему эта сволочь не прилетела через пятнадцать минут? Почему я не успел дойти до дома, почему не был с вами в эту минуту? Может, я бы спас и тебя, и Марину. Или погиб вместе с ней. И то, и другое было бы лучше.
Я запомнил номер этого гребущего штурмовика, но без толку – его в тот же день сбили наши. Сбили из простой ЗУ-23[94], не помогла ему встроенная броня – разнесли в мясо, в труху… упал он на украинских позициях, точнее, прямо на свои войска – нацики тогда наступали, так что самолёт по ним славно отработал, пятеро двухсотых. Лётчика хоронили в закрытом гробу, думаю, от него мало что осталось.
Сама понимаешь, я узнавал об этом очень подробно. Мне даже жаль было, что так получилось. Я хотел сам найти этого фашиста и располосовать его заживо. За тебя и за маму. Судьба распорядилась иначе… Бог судил иначе.
Знаешь, я не верил в Бога, очень долго не верил. Блин, я не верил в него буквально до того момента, когда получил от тебя письмо и твою фотографию. Как ты похожа на свою маму! А глаза у тебя – как у твоей бабушки, моей мамы. Васильковые… у меня не такие, у меня серые, я тебе потом тоже фото пришлю, сейчас пока нет подходящей. У нас тут многие поверили, но есть и такие, как я – разуверившиеся. Трудно верить в того, кто позволяет таким тварям жить и творить зло. Хотя не Бог в этом виноват, люди виноваты. Потом прислали нам в часть попа. Батюшкой его назвать не могу, он молодой совсем. Ходит на двух протезах, но больше на коляске катается. Тоже ополченец, сапер. Наткнулся на противопехотную, закрыл собой остальных, ноги посекло так, что пришлось ампутировать по середину бедра обе. В таком состоянии сдохнуть хочется, а он живет, и сам жизни радуется, и других ободряет. Долго я с ним не заговаривал, он хотел, а я его сторонился. У меня в части погоняло «Хмурый», я с тех пор, как вас с мамой потерял… блин, всё не привыкну, что ты жива… так вот, я с тех пор один раз улыбнулся, один раз! – под Изварино, когда наша «Зверобоечка»[95] срубила башню последнего бандеровского танка, и та, отлетая, накрыла пазик с драпающими нациками. Сорок человек в мясо, причём башней от своего же танка! Вот такие у меня поводы для веселья…
А недавеча мы с попом (Славик его зовут, не знал, что у попов такие имена бывают, я-то думал, они все Трифоны да Пафнутии) разговорились. Он шёл мне навстречу, мы разминулись, слышу – сзади звук, будто упало что. Гляжу – а это поп наш поскользнулся, подвернулась нога у него. Ну, на протезах ходить тяжело, хотя он и справляется неплохо. Со стороны непонятно даже, что нет ног у него. Правда, долго ходить он всё равно не может, тяжело, наверно. Ну, я говорил уже.
Я ему помог подняться, он, как оправдываясь, говорит: голова закружилась. Ну да, у него же, кроме оторванных ног, еще и контузия тяжелая. Меня самого два или три раза тряхнуло, и то… я мужик крепкий, как кусок камня, а все равно – голова болит и зубы посыпались, три уже выдрать пришлось. Довёл его до «лавочек» – наши в части курилку сделали из палетов и ящиков патронных. Я его на такой ящик усадил, сам тоже сел, решил перекурить. У него разрешения не спрашивал, хотя, наверно, надо было. А там и разговорились, и знаешь – слово за слово, я всё и рассказал ему – как на духу…
Падлюга я, на самом деле. Тебе тоже расскажу, а там уж сама суди обо мне, как хочешь. Одно скажу – я свою подлючесть слезами и кровью не раз отмыл уже. И если Бог мне даст второй шанс – никогда больше такой гнидой не буду. Все бумерангом возвращается; что мы заслужили, то мы и получаем. Жизнь такая, не бывает по-другому, милая. Когда твоя мама была тобой беременна, мне показалось, что она стала от меня отдаляться. А ещё эта нервная обстановка – в Киеве Майдан, неизвестно, чем всё закончится… закончилось плохо – отставка Януковича, Турчинов, избиения наших по всей стране, «поезда дружбы» с вооруженными нацистами, Одесская Хатынь, армия, выдвигающаяся к Донецку и Луганску, первые бои под Славянском…
Я начал пить. Сейчас я уже давно не пью – после того, как я увидел, как штурмовик разнёс наш дом – как отрезало. Свести счёты с жизнью хотел, может, и свёл бы – ополчение спасло. Друзья позвали, я и решил – всё равно умирать, так хоть не зря. Шесть лет искал смерти, сам вызывался, если нужно было сделать что-то опасное – мне, дескать, один чёрт помирать, конченный я человек… потом отпустило. А пить бросил.
А тогда я иногда после смены брал мелкую, по дороге выпивал – и домой приходил навеселе. Когда ты родилась, я даже понял, что сам себе всё нафантазировал, по поводу твоей мамы. Даже ещё сильнее ее любить начал – но поезд уже шёл по наклонной и выпутаться из силков алкоголя я не мог. Потребовалась ужасная трагедия, чтобы я смог освободиться…
Наверно, прав наш поп Славик, и Бог всегда всё вовремя дает. Да, я же не закончил про наш разговор, хотя это и не разговор был – скорее, исповедь. Рассказал я ему всё, как на духу – про сомнения мои, про водку эту проклятую… Он меня отчитал – знаешь, вроде, строго, но я какое-то облегчение от этого получил. Утешение, понимаешь. С одной стороны, я понял – да, виноват. Сам стал могильщиком своего счастья. С другой – не я ведь сидел за штурвалом той «сушки»! Нацисты убили твою маму и, как я думал, тебя. Даже если бы я наизнанку вывернулся – как бы я смог это предотвратить?
И смерть моя – что она изменит? Воскресить мне никого не удастся, просто одним человеком на Земле станет меньше. Человеком, который много хорошего ещё может сделать. В котором, возможно, кто-то прямо сейчас нуждается – это мне поп Славик так сказал. А я только отмахнулся – кому я, дескать, нужен…
И кто оказался прав? Недели не прошло с того разговора, как я получаю от тебя письмо! Господи! Как хорошо, что я не погиб, как хотел! Да, маму я заменить тебе не смогу, и лучше, конечно, если бы она выжила, а я погиб бы. Но Бог иначе рассудил, и, наверно, Ему виднее…
Милая, родная, я разучился быть ласковым за эти восемь лет, да и раньше умел плохо, наверно, но, видит Бог, я постараюсь, ото всей души постараюсь вернуть тебе всю нежность, всю ласку, на которую способен. Мне так жаль, что семь лет ты провела в детском доме, хоть ты и пишешь, что тебя там любят, что о тебе заботятся. Милая моя, я буду заботиться о тебе лучше их, кровиночка моя!
Прости меня. Прости, что не был с тобой эти годы. Прости, что не рассказывал на ночь сказки, не покупал мороженное, не дарил игрушки, не водил в парк на прогулку. Я исправлю всё это – как только вернусь. Меня, наверно, скоро демобилизуют – переведут в тыл, буду учить молодых на КМБ[96]. У меня шесть ранений, нет двух пальцев на руке и плохо слышит ухо после контузии. Мне давно предлагали демобилизацию – а я отказывался. Куда мне идти? Правительство Республики выделило мне квартиру взамен утерянной, но я даже не забрал документы – зачем мне возвращаться в пустую квартиру? Мой дом погиб от удара украинских воздушных шакалов, и там, под его руинами, осталась моя душа – думал я. Но я был неправ. Моя душа жива! Она всё это время ждала меня в детском доме, она рисовала картинки, которые ты прислала мне в письме – где мы гуляем вместе в парке у озера. Говорят, что дети чувствуют то, что взрослые не замечают. Наверно, ты знала, что я жив. Ты же пишешь, что ждала меня, хотя и не знала, кто я. А ты всё точно угадала, милая, я даже на себя похож на твоих рисунках – не я придумал, так ребята говорят.
У нас будет квартирка в Донецке, мы будем жить там вдвоем. Я буду работать на коксохиме, меня туда зовёт один из бывших однополчан. Я куплю тебе велосипед и заведу собаку – все, как ты мечтала, всё, как ты рисовала на своих рисунках, милая…
Мне очень не хватает твоей мамы. Поп Слава, правда, говорит – мол, раз Бог вернул мне дочь, может, и жену вернёт. Я ему чуть не вдарил за это, хоть и очень уважаю – на Марину выписано свидетельство о смерти, я сам видел… на тебя, правда, его тоже выписали, но ведь не могли же они ошибиться дважды? Или могли? Я очень хочу в это верить, и очень боюсь в это верить, милая. Таких чудес не бывает, говорю я попу Славе, а он мне отвечает – да! Не бывает – потому, что мы – маловеры! И я сам, говорит, маловер. Был когда-то такой святой Иоанн Дамаскин, иконы рисовал. Ему за это руку отрубили – какому-то византийскому императору иконы не нравились, он их жечь велел, а иконописцам руки отрубал, иногда и головы… так вот, этот Иоанн молился перед последней, как он думал, нарисованной им иконой, молился, да и заснул, а наутро глядит – а рука-то его на место приросла!
Поп Славик говорит: будь у меня настоящая вера – у меня и ноги бы отросли назад. Но все мы – маловеры, не можем по-настоящему поверить в чудо. Вот и не бывает чудес, а те, что бывают, встречаются редко. Но, говорит поп Славик, на Донбассе сейчас в этом плане получше – и иконы мироточат, и люди по молитвам находятся, от болезней исцеляются, и святые новые встают – невинных мучеников у нас действительно полстраны…
Хранит Донбасс Пресвятая Богородица! Потому не победить нас нацистам. Только верить надо, молиться и верить. Вот я попробовал поверить – и ты нашлась. Давай попробуем верить в то, что мама вернется к нам? Мне в этом нужна твоя помощь, сам я не справлюсь. Ты же верила, семь лет верила, что я найдусь…
Я ещё почему пишу тебе это. Ты мне в письме написала, что твои воспитатели твои рисунки называют «необычными». Вот я и подумал… на одном твоем рисунке нарисована женщина под капельницей и мы с тобой рядом. Спасибо, что прислала мне все свои рисунки на флэшке, я на них могу часами смотреть. Жаль не всегда время на это есть. Может… милая, напиши мне, пожалуйста, кто эта женщина? У неё волосы, как у твоей мамы, какими я их запомнил.
Знаешь, если Марина тоже жива… это, правда, чудо, но после того, как ты нашлась, я ничему больше не удивлюсь. Если Марина жива – я всю свою жизнь отдам Богу и вам с ней. Я и так это сделаю – для тебя и Бога, который тебя мне вернул. Но мне так хочется верить…
Когда Славика к нам только прислали, ну, точнее, через какое-то время, конечно, была Пасха. Служба проходила в палатке, переоборудованной под часовню. Я, понятное дело, не пошёл тогда, вызвался в караул. Сменяли меня в три. Сдав пост, я отправился на боковую, и как раз мимо этой часовни. Думаю – чего тихо так, народу-то в палатку набилось – половина нашей роты, больше сотни человек. Прислушался и слышу, как Славик читает что-то. Так-то он говорит тихо, да ещё и чуть шепелявит, зубы-то у него тоже посыпались, после такой-то контузии – а тут… голос сильный, как у прокурора, но только тон другой – не осуждающий, торжественный:
