– Меня зовут Михаил Зайцев, – представился мужчина. – Я лейтенант Народной милиции, прибыл на помощь к вам. Когда ваша станция перестала отвечать на опрос, мы сразу же решили проверить почему. Патрульная группа наткнулась на засаду в полутора километрах отсюда. Тогда мы подняли по тревоге роту быстрого реагирования. Слава богу, успели…
– Михаил, – перебила его Надежда. – У вас позывной, случайно, не «Хмурый»?
– А как вы узнали? – удивился мужчина.
– Вы недавно писали письмо дочери? – уточнила Надежда. Мужчина кивнул, в его глазах что-то неуловимо изменилось. – Письмо пока не дошло до адресата, но обязательно дойдет. Меня зовут Надежда Ясенецкая, я заведующий местной почты. Письмо попало мне вскрытым и, простите меня пожалуйста, я его прочитала.
– Почему? – спросил Михаил. Надежда почувствовала, что краснеет:
– Мне попало в руки несколько вскрытых писем. Я прочитала их, а потом встретила тех людей, что их писали. Встретила здесь, в госпитале. Все они прошли между жизнью и смертью. Мне кажется, что, когда я читаю эти письма… только не смейтесь, пожалуйста…
– Что здесь смешного? – пожал плечами Михаил. – Да Бог с ним, раз так уже получилось. В меня сейчас две пули попало, когда мы с брони спешивались, и обе дармовые – одна рукав прошила, даже руку не задела, вторая сплющилась о пряжку ремня. По пузу будто кулаком саданули, но в целом ничего. Так что, может, и есть в этом какая-то правда. А даже если нет – ничего. Я человек честный, мне скрывать нечего.
– У вас всё будет хорошо, – искренне сказала Надежда. – И у вас, и у вашей дочери. У вас обязательно всё будет хорошо.
– Ваши слова, да Богу в уши, – усмехнулся Михаил. – Ладно, если вам не нужна помощь, идём, поможем тем, кому она нужна.
Надежда сидела у себя на почте и читала письмо – последнее из тех писем, что попали к ней вместе с сумкой, распотрошённой осколком.
Время клонилось к вечеру, до окончания рабочего дня оставалась пара часов. Солнце все еще ярко светило, но уже клонилось к западу. А на западном горизонте не видно было привычных уже сполохов, и гул канонады стал тише. Это означало одно – линия фронта отодвинулась от Русского Дола еще на несколько километров. Ещё один шаг, приближающий Освободительную армию к победе.
Рана Надежды Витальевны оказалась пустяковой царапиной, но после контузии её мутило и кружилась голова. Тем не менее она решила не оставаться в госпитале, который, после неудачной атаки ВСУ, напоминал потревоженный улей, а выйти на работу. На почте ей было как-то спокойнее, тем более что безопасность Русского Дола теперь обеспечивал целый взвод ополченцев на боевых машинах пехоты.
В госпитале была запара – медики оперировали раненых во время штурма, из Донецка прислали целый батальон для охраны, да еще и строительную бригаду, чтобы восстановить разрушенное и построить новые здания. К тому же в госпитале работала военная прокуратура, они допрашивали пленных, собирали вещдоки, опрашивали свидетелей и постоянно дёргали Владимира Григорьевича. Надежда решила не путаться под ногами, да и работу, в общем-то, никто не отменял.
Письмо, оказавшееся последним из одиннадцати писем, было не от ополченца, не от контрактника – его написал военнопленный. Сейчас было много таких, кто выходил к позициям Союзных сил с поднятыми руками – простые дядьки, насильно согнанные в призывные пункты, воевать за бандеровцев не хотели. И всё равно – письмо было от врага, и читать его Надежде Витальевне было неприятно.