Наконец, трёхдневное прощание закончилось, и сегодня прошли похороны. Для меня стало неожиданностью, что проститься с Катей пришло столько народу. И если многие дворяне просто выполняли положенный церемониал, то простые люди действительно скорбели. Супруга много времени и сил уделяла помощи населению империи, покровительствуя открытию больниц, приютов и школ. Их бабское общество вообще развило бурную деятельность, неся заботу и прогресс. Иногда дамы бежали впереди телеги, особенно это связано с женским образованием и правами, но польза от такой деятельности ощутима. И в первую очередь теми, кому она предназначалась.
Можно сколько угодно заниматься благотворительностью, делая взносы и устраивая аукционы по сбору средств. Этим Катя с соратницами тоже занималась. Но они в первую очередь думали об устранении причин бедности, болезней и несправедливости, а не желали покрасоваться перед высшим светом. Потому Казанский собор не закрывался даже ночью, днём не все желающие могли проститься с покойной императрицей.
Я же в этом время разрывался между детьми и делами, которые никуда не исчезли. А ещё мне тяжело было смотреть на мёртвую супругу. Вот не могу, и всё. Для меня она осталась всё той же живой, насмешливой, сильной и целеустремлённой женщиной. Моей спутницей и соратницей, на которую можно было опереться. Ведь Катя сдерживала моих внутренних демонов, частенько жаждущих крови.
А ещё я начал ненавидеть придворных. Ранее большая часть этой публики тоже не вызывала тёплых чувств. Но за последние три дня люди показали своё истинное лицо. Ладно, лицемерные соболезнования, я не нуждаюсь в сочувствии посторонних. Но ведь эти крысы решили быстрее подложить под меня нужную девку. Может, речь шла о проталкивании невест, не знаю. Ведь дураку понятно, что жениться во второй раз я не собираюсь. Дело не в каких-то чувствах, а обычном расчёте. Есть одна старшая ветвь нашей фамилии, а ещё две младшие от Пети и Лёши. Запутывать ситуацию просто глупо. Хватит России Алексея Михайловича, чуть было не устроившего гражданскую войну на ровном месте. Благо мой предок Иван Алексеевич оказался человеком слабым и не претендовал на власть. Зато наследники его братца Петра не упустили возможности расправиться с ненужными соперниками. И я с матерью тому пример.
Но к чёрту семейные разборки Романовых. Меня до сих пор трясёт от придворных, не стесняющихся интриговать над телом покойной Кати.
Только дети и остальные родственники стали якорем, не позволившим выплеснуться накопившейся ярости. Саша с Аней не отходили от меня, а Ваня с Антоновскими присутствовали на ужине, где мы старались не говорить о покойной.
Сегодня был тяжёлый день, и все уже отправились спать. Я же сидел в кабинете и пытался читать бумаги. Только мысли постоянно возвращались к Кате. Не знаю, как мне теперь без неё. Странно, но именно сейчас я понял, что любил супругу. Пусть вначале наш брак больше напоминал союз двух личностей, больше противостоящим общим врагам. Но постепенно ситуация изменилась, и я уже не видел себя с другой женщиной. Несмотря на то, что вокруг всегда крутилось немало красоток. Да и не тянуло меня никуда. Ведь с женой у нас было полное взаимопонимание, в постели тоже.
Ловлю себя на мысли, что будь Катя жива, мы всей семьёй сели играть в лото. Далее, дети пошли бы спать, а мы сели обсуждать прошедший день. Советы жены и её взгляд на ситуацию со стороны, всегда оказывались полезными.
Звоню в колокольчик, и в кабинет тут же входит Пафнутий. Не успеваю произнести слова, как он машет рукой и в дверном проёме появляется лакей с подносом, на котором стоит бутылка с бокалом. Я давно перестал удивляться талантам своего камергера, угадывающего мои желания. Киваю ему в знак благодарности и делаю хороший глоток. Вино волной ухнуло в желудок, тут же вернувшись приятным теплом в голову. Так можно и спиться, приходит запоздалая мысль. Допиваю бокал и наливаю новую порцию. От пития я никогда особо не зависел, но сегодня надо расслабиться. Иначе завтра или послезавтра я наделаю глупостей.
Решаю пересесть в кресло у камина. Люблю я смотреть за играми пламени. Завораживает, знаете ли. Тут раздаётся стук в дверь, и снова появляется Пафнутий. Только сейчас его лицо сосредоточено и даже растеряно. Что не свойственно обычно весёлому камергеру.
— Ваш отец, только что скончался. Лёг почивать, слуга сходил за лекарством, а Его Высочество уже не дышит, — прохрипел слуга.
— Ступай, — произношу в ответ после затянувшейся паузы.
Тянусь к бутылке, но вместо того, чтобы налить вина, с силой бросаю её в стену. Глядя на красное пятно, растекающееся по обоям, понимаю простую вещь.
Я снова один. Всегда один. За что?
Октябрь 1780 года, Санкт-Петербург, Российская империя.
