Слушать тошно эти дурацкие оправдания, но слушать приходилось. Из дальнейшего слезливого рассказа стало известно, что двадцать четвертого числа хозяйка, заперев свой кабинет и попрощавшись с девочками до завтра, поехала в креативное агентство, где ей предстояло до позднего вечера обсуждать концепцию и бюджет рекламной кампании. Машка выжидала наступление момента, когда мастерицы разойдутся по делам, а Марина, наоборот, единственная будет ничем не занята. Когда горизонт опустел, администратор подала сигнал, и Черткова нырнула в директорский офис. Потом по сигналу выбралась оттуда и принялась за какие-то мелкие текущие дела, которых в центре просветления всегда полным-полно.
Спустя некоторое время к «Дому у реки» подкатил Алексей, получивший от любовницы сообщение о том, что нужные бумаги выкрадены. Любовники встретились у входа в центр, передача бумаг осталась незамеченной. Почти незамеченной. Уборщица Зина видела их вместе, но не видела передачи бумаг и ничего не заподозрила. Возможно, неведение спасло ей жизнь. Помогло женщине и то, что мастера в салоне почти не общаются с «низшей кастой» поломоек, поэтому Зинаиде не с кем было поделиться информацией об увиденном.
Но что, если имелся свидетель, который видел все и не собирался молчать, и этим свидетелем был вуайерист Землянский? Уборщица обратила внимание, как он о чем-то говорил с Афанасьевым у входа.
На следующий день, когда обнаружилась пропажа документов, Кристина в бешенстве ломала голову над личностью вора. Поначалу женщина готова была поклясться, что бумаги стащил ее бывший. Но, во‑первых, она не понимала, зачем ему список выданных займов. Для Алексея это пустая, ничтожная бумажонка, вроде бы не представляющая никакого интереса. Во-вторых, у подонка имелось стопроцентное алиби. Если Маринку еще можно заподозрить во лжи, то у остальных работниц мотив покрывать его отсутствовал. Две массажистки, коуч по медитации и всевидящая Машенька в один голос подтвердили, что в центре просветления Афанасьев не появлялся, а его любовница была занята работой и никуда не отлучалась. С Машенькиного места виден проход, ведущий к директорскому офису, поэтому показания девушки, которая не покидала свое место за стойкой в фойе, сыграли ключевую роль в оправдании Алексея и Марины.
Овчинникова заподозрила, что документы выкрал кто-то другой. Возможно, какое-то время винила меня: частные детективы, как считается «широкой общественностью», только тем и заняты, что забираются в запертые комнаты и тырят оттуда важные деловые бумаги.
– Сколько он тебе заплатил?
– Десять тысяч.
Что подвигло это плаксивое существо согласиться за десять тысяч погубить фирму, в которой ежемесячно платят неплохую зарплату? Само собой, Алексей не посвящал Машку в планы прикрыть «Дом у реки». Но нетрудно ведь догадаться, что, похищая документы из директорского сейфа, Афанасьев намеревается нанести удар по бизнесу бывшей жены. По организации, которая кормит дюжину человек. По организации, где Машеньку все любят, дают ей деньги, угощают сладостями, считают младшей сестренкой.
Гадина! На нее нельзя смотреть без брезгливости. Не меньшее раздражение вызывало то, как легко я прониклась симпатией к жадной предательнице при своей-то подозрительности, заставлявшей меня столько времени тратить впустую на необоснованные обвинения в адрес Землянского. Где я оступилась? Покорно последовала физиогномике: Олег – некрасивый скуф в поисках секса с молоденькими девушками, а Машенька – миленькая миниатюрная Дюймовочка, которая собственной тени боится. В итоге – первое впечатление победило рассудок. Сказать друзьям, например Кирьянову или Сагателяну, что я сужу о человеке по наружности, – и они меня засмеют.
– Прошу, сделайте что-нибудь! – дрожащими губами молила Маша.
Меня вдруг пронзила острая жалость к ней. Некрасивый и нелюдимый Олег страдал от одиночества, не умел заводить друзей и искать любовь. Маша купалась во всеобщем обожании. Мне было жалко видеть, как она отвернулась от своего счастья и, оставаясь милой Дюймовочкой снаружи, изнутри превратилась в кошмарного монстра. Я жалела ее сердце, почерневшее от одноклеточного желания брать, брать, брать. Жалела ее бестолковую и бесполезную жизнь, в которой не нашлось места для людей.
– Что ты наделала, Машка!.. – сокрушалась я, усаживаясь рядом на скамейку. – Тебя так любили. Зачем ты все испортила, дура?
– Простите…
Машенька впервые за время разговора попросила прощения, после чего закрыла лицо ладонями. Раздираемая отвращением и состраданием, я вновь обняла девушку за подрагивающие плечи, на этот раз совсем мягко, и затем ласково прижала ее к себе. Прохожие оборачивались посмотреть, как старшая сестра успокаивает младшую.
