В те девять месяцев, что Низкая, чьё имя он так быстро забыл, вынашивала своё дитя, Грегор приходил иногда в клинику и наблюдал за ней с другими врачами, хотя это и не было его обязанностью или его учебным профилем. Входить с ней в контакт ему теперь было строжайше запрещено, да женщина и сама ни с кем почти не говорила – только с наблюдающим плод доктором Краушем, - а если говорила – то гордо и горько, жалея почему-то их, а не себя.
- Вы заберете её? – Удивительно просто спросила женщина на следующий после родов день. Она была еще бледнее обычного, и веснушки на ее щеках казались почему-то желтоватыми, словно капли дождя на тонкой газетной бумаге.
- Да, - отозвался доктор, не отрываясь от компьютера, на экране которого показывал Грегору какие-то абсолютно непонятные тому графики.
- А меня убьют? «Ликвидируют», это же у вас так называется, да?
- Да, ликвидируют.
- Спасибо, - прошептала она, - что я не годна жить по вашим правилам. Надеюсь, она больше моя дочь, чем Ваша. – В светло-серых глаза не было ни тени страха, только самая малая капля едва уловимой грусти (нет, не грусти, чего-то шире и даже, быть может, проще, для чего молодой рейдер не знал подходящего слова). Это был последний раз, когда Грегор видел черноволосую Низкую, и последнее, что она ему сказала.
А девчонка, рожденная из женского чрева, а не из лабораторной колбы, оказалась на удивление здоровой, только куда более крикливой и беспокойной, чем прочие младенцы, в чье эмбриональное развитие вмешивались по обыкновенным просьбам родителей. Грегор Мессель смотрел на ее сморщенное личико, на ее беспомощность и снова слышал голос той женщины с платком, стягивающем густые волосы: «Как такому юному мальчику хватает сил творить такие жестокости?»
Под предлогом того, что этот ребенок – его, девчонку передали Грегору Мессель, а самого его перевели из рейдерского отдела в пассивное наблюдение за Средним Сектором, со свободной передвижения, достойной пенсией, однако без права на апелляцию как минимум в обозримом будущем. Он назвал дочь Ией и почти возненавидел за свою сломанную жизнь и недостигнутые из-за ее появления цели. Первые три или четыре года он регулярно таскал ее на медицинские исследования, писал отчеты о её здоровье и составлял таблицу сравнительных анализов Ии и стандартного ребенка, выращенного в Центре Зачатия – начальство по-прежнему не питало интереса, как минимум открытого, ни к нему, ни к его нежданной дочери. Двадцатидвухлетний, полный энергии и амбиций, он делал все, что считал возможным и допустимым, чтобы не дать бывшему начальству забыть о своем существовании, поддерживал связь с теми четырьмя, кто оказался в той же ситуации, что и он сам, разбивался в лепешку, чтобы только продолжать делать хотя бы что-то, что смогло бы изменить его жалкое положение… А девочка все росла, и все явственнее в ее лице проявлялись черты не то Линды, не то Лилии, которое Грегору так сильно хотелось забыть. Иногда только едва слышимый внутренний голос нашептывал ему отчего-то, что в его нынешнем существовании, ставшим внезапно застойной лужей, виновата не девчонка и не та темноволосая женщина старше него на добрый десяток лет, имени которой он не помнил, но те, кто пустил его самого на расходный материал для своих экспериментов… Кто запер его в бетонной коробке жилой многоэтажки Среднего Сектора, запер - и забыл, как дети забывают пройденную игру или дочитанную книгу.
========== Глава 28 В поисках правды ==========
