Непокорная ведьма полностью

– Есть и третий вариант.

Он взглянул на единственного в комнате человека, который, казалось, воспринимал его всерьез. На Антонио.

– Большинству из нас до тошноты надоело, что нам постоянно указывают, как жить. Никому не хочется, чтобы во главе страны снова встала развращенная династия ведьм, но и авторитарный контроль республики людей тоже не устраивает. В глубине души все мы жаждем кое-чего другого. – Он взглянул на Руну. – Те, кто говорит, будто это не так, на самом деле слишком напуганы, чтобы вообразить себе такой мир. Если бы их удалось убедить, у нас был бы шанс.

Вот только Руна помнила, как кровожадная толпа улюлюкала при виде жестокой смерти ее бабушки. Помнила, как ведьмы, столпившиеся в тронном зале, с радостью присягали на верность Крессиде, прекрасно зная, каким будет ее правление.

Сама Руна даже думать о Крессиде не могла – она будто снова ощущала, как хлыст рассекает плоть на спине, будто снова ощущала запах крови в воздухе. И тот жуткий момент, когда она осознала, что Крессида будет истязать ее до тех пор, пока не убьет.

От страха у Руны сдавило горло. Ужас захлестнул ее подобно темной морской воде и все больше тянул ко дну.

Лишь однажды в своей жизни Руне довелось испытать такой страх – в ту ночь, когда они с бабушкой осознали, что им не удастся сбежать от нового режима, и Руне, чтобы сохранить жизнь, придется сдать любимую бабушку властям, потому что другого выхода не было.

Руна встала из-за стола и вышла из комнаты. Она задыхалась. Столько раз она напоминала себе, что Кестрел хотела этого, просила сдать ее, но прошло два года, а Руна так и не простила себя за содеянное.

Прямо сейчас она знала одно: что Крессида пока далеко, а значит, Руна в безопасности.

Вот только надолго ли?

– Руна.

Она зажмурилась, услышав голос Гидеона. Ей не хотелось, чтобы он видел ее такой – напуганной настолько, что дух не перевести.

Пришлось взять себя в руки и повернуться к нему.

Гидеон последовал за Руной в коридор и теперь стоял, облокотившись на стену – видимо, для опоры. В тусклом свете лицо его казалось совсем осунувшимся.

Она не могла его бросить, по крайней мере, в таком состоянии. По ее вине в Гидеона стреляли, так что она подождет. А потом поступит так, как будет безопаснее для них обоих, – исчезнет.

– Ты знаешь ведьм, которые могли бы по доброй воле отречься от Крессиды? – спросил он.

Именно об этом они с Серафиной говорили перед тем, как Руна сбежала из дворца. Сколько солдат Сорена останутся сражаться за Крессиду теперь, когда их принц мертв? Точно не все. Да и те, кто останется, будут рассчитывать на оплату, а не на обещания.

Без Сорена положение Крессиды было далеко не таким прочным, как всего несколько дней назад.

– Я могла бы призвать Серафину. – По крайней мере, ей наверняка интересно будет послушать предложение Гидеона. А вот остальным… – Сомневаюсь, что остальные согласятся рискнуть собой.

И я не собираюсь.

Если Гидеону хотелось отправиться на верную смерть и привести к тому же остальных, это его дело. Руна вмешиваться не собиралась.

– Лучше одна, чем ни одной.

Одна? Против легиона ведьм? Против армии солдат?

В него что, стреляли отравленными пулями и теперь Гидеон утратил способность ясно мыслить?

Руна повернулась к нему, надеясь, что его еще удастся отговорить от безумной затеи.

– Гидеон. Мы с тобой оба знаем, что тут есть всего два пути. Один ведет к злобной королеве-ведьме, а второй – к авторитарному режиму. Алекс был прав: если хочешь обрести свободу, надо бежать и не оглядываться, других вариантов нет.

– Нет, – упрямо произнес Гидеон, оттолкнувшись от стены. Руна видела, чего ему это стоило, видела, как он покачивался, как стиснул зубы. – Есть и третий путь. Ты просто не хочешь принимать его во внимание.

Руна покачала головой.

– Поверь мне, я изучила все варианты.

– Просто этого пути еще не существует, – продолжал Гидеон, подходя ближе. – Его еще надо проложить.

Руна слушала его, и у нее сводило зубы.

– Кому надо? Нам с тобой? Надо выступить не против одной армии, а против двух? Ты что, окончательно сошел с ума?

– Может, и так.

Руну снова охватил страх, ей снова показалось, что она тонет.

– Знаю, ты пытаешься поступить благородно, но сейчас не время для этого, – сказала она. – Ты сглупишь, и всех, кого ты любишь, убьют.

– А тобой управляет страх, – заметил Гидеон, изучая ее в темноте. – И ты ему позволяешь.

Руна сжала кулаки.

– Страх – единственная реакция в такой ситуации! Если бы ты не растерял все мозги по дороге из Уинтерси, ты бы тоже боялся!

Она развернулась на каблуках, намереваясь уйти.

– Трусость тебе не идет, Багровый Мотылек.

Ее охватила опаляющая ярость. Значит, я трусиха?

– Уж лучше быть трусом, чем глупцом.

Руна, бормоча проклятья, мерила шагами сады на крыше летнего дома Барта. Ее до сих пор душила злость.

В глубине души она знала, что Гидеон прав: она действительно трусила. Однако трусость была единственным способом выжить, а Руна как раз это намеревалась сделать.

Кроме того, она тоже была права: затея Гидеона и правда была дурацкая.