К сожалению, пришлось покинуть зрительный зал театра, не досмотрев волшебной репетиции настоящего спектакля. Появилась из недр театра женщина-администратор. Ее звали Арина Петровна. Она тоже курила папиросы и выдыхала из себя непроглоченный дым, едкий, как от махорки, несмотря на то, что у нее были очень хорошие папиросы в красивой коробке, а не в пачке из толстой бумаги как «Беломор» у нашей Лили и Валентины Распэ.
– Вы Лилия Энгвер? – спросила Арина Петровна у моей сестры.
– Да – ответила Лиля.
– Пойдемте, я провожу вас до дому, в котором мы договорились с хозяйкой, что она сдаст вам угол. Здесь недалеко.
И мы пошли за Ариной Петровной.
Дом, в котором нам предстояло жить, был бревенчатый, как большинство домов в Ижевске, двухэтажный. На второй этаж вела высокая крутая лестница, по которой я с большим трудом взбирался (а спускаться было еще труднее). Лестница была покрашена светло-бежевой масляной краской, и моя клюка все время норовила поскользнуться.
Хозяйку нашего жилья звали Екатерина Ивановна. У нее было двое детей – дочка Ада и сын Вовка. Ада сразу понравилась мне; она была очень разумной девочкой и хозяйственной. А Вовка все время норовил поиздеваться надо мной, как Генка Моторин, мой славный враг в лагере, в Потьме. Ада не давала меня в обиду, она была старше Вовки на два года, и он ее слушался.
Екатерина Ивановна шила на дому; принимала заказы от клиентов, поскольку была очень хорошей портнихой и швеей. Я много раз слышал от ее клиенток восторженные отзывы о ее работе. И как-то раз похвастался ей, что моя мама тоже умеет хорошо шить и в лагере, когда ее расконвоировали, получила даже благодарность от начальника капитана Гурьянова.
Екатерина Ивановна почему-то тихо заплакала, стала гладить меня по голове и принесла вкуснейшую булочку с изюмом – большая и редкая радость в послевоенном Ижевске.
Екатерина Ивановна сдала нам малюсенькую комнатку на своем втором этаже. Хозяином первого этажа с отдельным входом был какой-то мужик, работавший мастером на одном ижевском заводе.
У Екатерины Ивановны была своя швейная машина, ручная, фирмы «Зингер». Никому – ни Аде, ни Вовке, ни мне – не разрешалось ее трогать. Машина «Зингер» стояла в самой большой комнате, которая называлась «зало». Главным украшением этой комнаты было большое, в человеческий рост зеркало-трельяж, которое называлось «трюмо». На столиках перед створками трюмо стояли вазы из толстого стекла, в которых чахли, покрываясь пылью, бумажные розы, залитые парафином. Если с них сдували пыль, значит, ждали прихода клиентки-заказчицы. Дом Екатерины Ивановны по улице Труда имел номер двадцать два.
Пристроив нас у Екатерины Ивановны, Арина Петровна засобиралась обратно в театр. Возник вопрос, куда девать меня, поскольку одному оставаться среди незнакомых людей мне очень не хотелось и я никак не отпускал Лилю. Арина Петровна, как администратор театра, разрешила Лиле взять меня на репетицию. Среди артистов театра и цирка это было обычное дело, но мне все казалось новизной жизни.
Арина Петровна раньше была артисткой цирка. Она была в цирке женщиной-тяжелоатлетом. Я хорошенько не понял, в чем состоял ее номер, но, видимо, что-то связанное то ли с женской вольной борьбой, то ли с поднятием тяжестей.
У Арины Петровны была добрая страсть благоустраивать всяких «бродяг и скитальцев», оставшихся без крова и попечения. Такое качество в послевоенную эпоху было очень ценным и безумно хлопотным.
Вот и сейчас, глядя на мою клюку-костыль, снова по дороге в театр, она спросила у Лили: «Вы в школу его записали уже или еще нет?» Лиля ответила ей, что еще не успела, поскольку нужны новые медицинские справки, которые надо снова собирать, а времени мотаться со мной по врачам в незнакомом городе пока нет. Арина Петровна задумалась и сказала: «Может, это и к лучшему. Пусть привыкает к воле, а то он у вас какой-то диковатый. Давайте попробуем устроить его в какой-нибудь детский садик. Поживет среди нормальных детей, а на будущий год можно будет его спокойно определить в школу». Лиля ответила, что была бы рада такому решению моей участи. «Тем более, – сказала она, обращаясь к Арине Петровне, – что у него никакой другой одежды и никакой другой обуви нет». «Чтобы все это приобрести, надо весь год работать», – завершила Лиля. «Ну, с этим мы, театр, чем можем – поможем».
Арина Петровна летом слетала в гороно, выяснила насчет детского сада. Оказалось, что меня можно поместить в детский сад № 20. Он и сейчас существует, правда, в совершенно изменившемся архитектурном контексте. В детском саду № 20 началась моя первая школа свободы.
Лиля повела меня в детский сад уже на следующий день. Мы шли по каким-то узеньким, не мощеным улицам, по деревянным тротуарам, и мне казалось, что мы никогда никуда не дойдем. Но все-таки дошли.
Детский сад начинался с приемного покоя. Прямо перед нами на высокой стене висела огромная цветная картина «Сестрица Аленушка с братцем Иванушкой» по русской сказке. Пока мы ждали врача, которая должна меня осмотреть, Лиля рассказала мне эту сказку.
