Колеблясь, здоровяк прошествовал обратно к своим и зашептался с ними. Самарцев глазами нашел официантку, потер подушечками пальцев друг об друга и движением губ затребовал счет. Официантка кивнула.
Хлопнула дверь. В зал для посетителей с расправленными плечами ввалился главарь компании. За ним с понурым видом тащился Максим Максимыч. Левой рукой он держался за живот, правой яростно растирал покрасневшую щеку.
– Уроды, – просипел он, добравшись до своего стола. – Уроды.
– Максимыч, мне тут позвонили, бежать пора, – сказал Самарцев, протягивая англичанину пальто. – Тебя тоже позвали.
– Куда? – непонимающе уставился Максим Максимыч.
– Как куда? Неужели забыл уже, герой ты наш? – Михаил Михайлович ободряюще ткнул товарища в грудь. – Одевайся быстрей.
Официантка принесла счет. Не глядя на чек, Самарцев всунул в кармашек для денег тысячную и пятисотенную купюры и направился к выходу скорыми, но не паническими шагами. Англичанин ковылял за ним. Замыкал тройку Роман, на ходу накидывая куртку.
– Сделали меня, – с жалостью констатировал Максим Максимыч, вновь очутившись на улице.
– Ничего не сделали, – сказал историк. – Отважно ты поступил.
– Именно, – сказал Роман. – Никто не осмелился, кроме вас.
– Не твоя вина, Максимыч, что подлость порой сильнее, чем храбрость.
Учителя побрели прочь от злополучного кафе. Англичанин запнулся на ровном месте и улетел бы в снег, если бы Михаил Михайлович не ухватил друга за воротник.
– Главное, что им слово «мужик» не нравится, – с обидой сказал Максим Максимыч. – Везде, где бы я ни оказывался, это обращение считалось уважительным: в университете, в армии, на работе, на даче с шашлыками. А эти брезгуют, выше остальных себя ставят. Проучить бы их.
– Поздно их учить, – сказал Самарцев. – Они сами кого хочешь научат.
Когда красный сигнал светофора на перекрестке вынудил друзей притормозить, Максим Максимыч затрясся. На его лице смешались брезгливость и негодование. Свет от фонаря упал на растертую щеку, которая пылала.
– Думаю, что Печорин все равно гнойный тип, – начал англичанин. – Пусть и проницательный. Где бы он ни был, он уничтожает привычный уклад и калечит судьбы. Он бы тоже счел обращение «мужик» недостойным. Барин, бля, его благородие.
– Дрянной человечишка, – поддакнул Михаил Михайлович.
Он привел Максима Максимыча и Романа к остановке. На маленькой автомобильной стоянке рядом с кебабной отыскалось такси.
– Как повезло нам, Максимыч! – сказал Самарцев. – Извозчик.
Сквозь стеклянный фасад кебабной Роман наблюдал вертела с лоснившейся шаурмой, прилавок со снедью, поваров и едоков. За столиками вдоль стен расположились забулдыги и бабки. Тут же с чаем и самсой пристроились, сняв шапки и расстегнув куртки, двое полицейских.
– Извозчик! – Самарцев костяшками пальцев забарабанил в окно такси. – Эй, извозчик!
Стекло опустилось.
– Вы свободны? – обратился Михаил Михайлович к таксисту. – Нам с боевым товарищем надо на Даурскую.
Когда Максим Максимыч с кряхтением погрузился на заднее сиденье, Самарцев положил руку на плечо Роману.
– Рад знакомству, любезный Роман, – жуя усы, произнес историк. – Сам понимаешь, в том кафе тебе лучше впредь не появляться. К слову, я блефовал напропалую. Будь на месте этих тугодумов ребята серьезнее, доставили бы нам хлопот. Так что не рискуй блефовать, если не уверен. Ну, удачи.
По дороге на Красную Позицию Роман осознал, что очарование снежного города улетучилось.
Роман завел обычай ложиться в полночь и просыпаться в пять, когда одиночество, подкрепленное угнетающей темнотой, обступает с особенной непреклонностью. Роман пил чай, наполнял термос для школы, накладывал в пластиковый контейнер макароны или перловку и пускался в пеший путь с рюкзаком за спиной. В домах загорались первые окна, свет из которых, наряду с тусклыми фонарными огнями, прорезал тягучую январскую ночь с ее замогильным холодом. Целью было добраться до своего кабинета, скинуть верхнюю одежду, расставить в ряд четыре стула в дальнем углу и улечься на них, сложив, как в гробу, руки на груди и сомкнув веки. Ненадолго, на полчаса. В эти минуты, самые блаженные в течение дня, иногда умещалось два или три сна, непременно ярких, с лихим сюжетом.
Рассвет настигал школу в конце первого урока, перед звонком. Небо на востоке занималось оранжевым, как будто кто-то поджигал тяжелые аспидные тучи. Завороженные Залилова и Хафизова из 8 «А», в котором русский или литература обычно шли стартовым уроком, восклицали: «Смотрите, вообще красиво!» Как-то раз Роман, окинув взором полыхающую твердь, признался в любви к запаху напалма поутру. Шутку не оценил никто.
