Барак – Промышленный Квартал – Пищеблок – Промышленный Квартал – барак: таков был почти ежедневный маршрут каждой трудовой единицы. Сейчас его съела ночь, но пройдёт ещё каких-то три часа и проснувшееся солнце озарит своим светом путь, «начертанный иловыми скрижалями божьими», а «апостоловы литавры воззовут счастливых граждан к иератическому алтарю Труда». Сперва морок ночи прошибут уличные фонари, уступив следом место небесному светилу, потом замаршируют неуклюжими группами Ангелы с шокерами и дубинками, оживёт от пятичасовой смерти отравленное коррозией поселение (лишь бы поспеть до Ангелов!), и отправятся, как механические игрушки, исполнять волю незримого, но несомненно божественного кукловода… И только в исключительный, единственный в году день этот твёрдый порядок нарушался: граждане собирались в строй и маршем отправлялись к центру Сектора – в главный зал Дома Правды, где можно было увидеть самого Адепта – одного из восьми управителей сверхдержавы.
За трудовым Кварталом ещё одна вышка – телерадиобашня, отвечающая за бесперебойное вещание рупоров, раций, экранов. Своим дребезжащим в ночи огнём она будто вторит недалёким своим наперсницам, поглощающим связь со «злобными забортовыми соседями», лишая верноподданных последнего шанса услышать неправду. Морг – морг, морг. Морг. Морг. Так и перемигиваются по дням, высоко над стадом скошенных голов, которые и не мыслят взглянуть вверх. Словно перенимая укоренившееся вековое местничество, гордо нависают над своими наземными вассалами – плакатами, телеэкранами, говорилками… Всюду царил единый илово-скрижальный порядок, эманировавший под святым видением в заповедный Устав.
Ночная муть ещё была заволочена чёрной пеленой, но кой-где начинала понемногу отходить от летаргии. Сверху вниз из болезненного сна выплывал забор, пущенный от далёкого центра к периферии двумя расходившимися изгородями в косую решётку, так, что с высоты птичьего полёта напоминал собой кусок пирога; правда, вместо аппетитных краёв треугольник Сектора окаймляли мотки колючей проволоки, неравно соревновавшиеся в своей высоте с прилегавшими к забору Апеннинами мусора, а на месте зажаристой кромки воздушного теста высились косые эллинги, перемежавшиеся с ковшами и рельефными контейнерами весом под пару тонн. В чернильном растворе постепенно проявлялся контур Непотопляемой и её повсеместный символ – хтонический спрут с вколоченным в лоб, словно лихая пуля, пацификом.
…ш-ш-ш-ш-ш…
Глаза обоих пилотов смежал тишком подкравшийся сон, но сигнал ещё шипел, не пришёл в себя. Не переставая вести диалог с зевающим компаньоном, мастак Диззи пошерудил в нагрудном кармане и достал белую пилюлю с поперечной ложбинкой в центре. Мадам Ковентри, чуткая бортпроводница тридцати трёх лет, конечно, посетовала бы на это, но двенадцатый час работы на ногах сам собою склонил её к дрёме.
– Почему у бипланов две плоскости крыльев? – спрашивал дока.
– Меньше шансов, что в штопор уйдёт, – отвечал Рэчел.
