– Остальные – за Фрэнком, строго поодиночке Я как всегда последним Берегитесь луча!
– Есть
– Есть
– Есть
– Есть
– Есть
– Есть, командир
– Есть
– Есть
– Есть
Непотопляемую гасил закат. Золото-рыжая акварель замутила и небо, и сердце. Даллан сидел на согнутых ногах в крошечном овраге, что скатывался с холмов крутой песчаной дугой, оставляя гнилые хижинки не только за спиной, вдали, но и вверху, точно в каком-то облачном городе. Несильно сщурив глаза, юноша едва шевелил губами, словно пытался нашептать что-то невидимому собеседнику. Крепкие руки ладонями лежали на коленях. Было около десяти часов вечера – время, когда молодые рабочие единицы завершили сегодняшнюю трудовую повинность и разошлись по своим делам. «Своим», однако, настолько, насколько это было нужно всеблагому государству, ведь как гласила девятая статья Устава: «Свободное время – время, не занятое трудом, – должно истрачиваться на думы о величии Непотопляемой». Ранди с Отто, по строгому совету Даллана, их старшего не по годам друга, попросились на дополнительную смену, чтобы, во-первых, подкопить денег и свободных минут (Отто всё ворчал: «на что нам это?», но в конце концов послушался), и, во-вторых, если не расположить к себе местных Ангелов, то хотя бы сделать их более снисходительными. Что же до Латоны, то Даллан видел, как она зашла домой – по всей видимости отдохнуть, потому как вымоталась со смены.
Ветер дул так, будто стеснялся дуть. Или боялся. Виршки тёплого воздуха подвздымали чёрные волосы Даллана, но чтобы потормошить его старую майку с серыми, въевшимися в плоть когда-то белой ткани пятнами, не хватало сил.
«Завтра планируют праздник. Всего одна смена… и несколько часов в Доме Правды-неправды… Только что же это за праздник такой, когда опять будут третировать забортовые страны и расхваливать нашу, шут знает где существующую?.. Сегодня же расскажу им, пора. Когда Ранди с Отто вернутся со смены, будет уже основательно темно, и мы сможем проникнуть в мастерскую. А завтра – приступим к делу. Иначе всё кончится тем, что кислота обмана разъест и моих друзей, а я дорожу ими. Нам надо объединяться… О, отец, мать, где же вы!», – внутренне воззвал Даллан и набрёл глазами на далёкий двухпузый камень в овраге.
«ГРА… ЯЕМОЙ…», – донеслось со спины крошащимся рафинадом.
«Опять голосят. Клешнями держат, как брусок из цистерны на фабрике… Знали бы все, что мы производим и для кого… Грешим, не ведая… И уж точно не в пику надуманному сливово-иловому божку… Перед природой грешим…»
Низина, в которой сейчас сидел Даллан, простиралась на каких-то пару десятков метров и волной-убийцей резко уходила вверх, в новые песчаные бугры. Они – вечные старики – исходились непрестанными вздохами, кашлем, поднимаясь и поднимаясь, взрастая и возрастая, скрываясь и сокрывая; как объяснить их откровенно искусственную изгибистость? – не столовые же горы! вот настоящая загадка для ума. Ещё дальше, выше, где медовый закат, точно безжалостный сварщик, плавил воздух, сыпучие хребты пятнались, сходились, переплетались с бесконечным мусором, пока цветистая мозаика из тряпок, пакетов, коробок, объедков и прочей пакости не одерживала верх. И уже совсем далеко, где само небо задыхалось от нечистот, большая мусорная гора подпирала своим грязным боком громадную башню из чёрного камня с закруглёнными углами и тяжёлым осьминогом-утопленником на фасаде. Башня уходила в самую высь, тараня остроконечным иглозубым пинаклем лоно беспечного ветра. Под крышей – сторожевая площадка с небольшим, не дольше фута, балконом.
Позади – и опять в выси – заслышались до кровавой мозоли знакомые лозунги, одухотворённые деланым пафосом; и, как это обычно бывало, заныла убаюкивающе пластинка. Так и сидел одиночкой молодой человек – в яме промеж двух возвышенностей – и вываривал в уме план действий. Сейчас его соглядатаями были лишь редкие камни да иссохшие палки, торчавшие по местам, как обезглавленные камыши, из мёртвой заводи.
Оглядевшись и убедившись, что никого нет поблизости, Даллан осторожно приподнял край майки и достал из-за пояса тоненькую бумажную трубочку, перетянутую резинкой. Ещё раз посмотрел через спину. Ржавые зады построек ответили ему молчанием, и он освободил тощий свиток от власти давившей с боков резинки. Зашуршала мятая бумага, распустилась увядающе-жёлтым цветком и, наконец, раздалась в стороны двумя клочками-квадратиками. На обоих была изображена престранная гексаграмма из прямых, косых и параллельных линий, выстроенных в хитрую сцепку с винегретом из «C», «H», «O», «N» и некоторыми цифрами, какие обычные рабочие Непотопляемой могли видеть только на собственных нумерованных нашивках; справа цепочка уходила в шестигранник с тремя дублированными краями внутри. Даллан приблизил к глазам первый листок и прочитал надпись, нанесённую жирным шрифтом в правом верхнем углу:
