— Каким манером буры нас подло обманули? Мы верили, что они наши православные братья, а на самом деле буры аки англичане — те же еретики. Кое-какое достоинство есть: экспедиции против черномазых. Агния молилась, дабы они переловили как можно больше облизьян. В остальном буры те же дикари, токмо белые. Разве что их лидеры и африканские вожди присягнули именно мне. И как сложится судьба Индии? Разведка донесла, что на полуострове процветает Индийский национальный конгресс с политиканами Неру, Ганди и прочими папуасами. Не любят они белых людей, но и нас включительно.
Петров, сжавши гусиное перо, вспоминал былое. А какие люди покинули Рофию! Бунин, Горький, Короленко, Куприн и другие писатели. Николай и Елена Рерихи. Савва Мамонтов и Савва Морозов. Многие простые уроженцы нашего отечества жили в Лондоне: они переметнулись с запаху свободы, чтобы лучше видеть, что происходит в Рофии.
Царь-краснобай не утихомирился.
— Глубоко любимые мною подданные, ну-ка, где мой документ о переименовании топонимов, первом в новейшей истории. С собственноручной подписью «Романов».
Ардалионов воздел руки к небу и тотчас распластался перед начальством.
— Не вели посадить, великий государь! Ваша фамилия совершенно другая. Вы, о кесарь, сделали Английскую набережную Абиссинской, а Большую и Малую Итальянские улицы Большой и Малой Сербскими. Не где-нибудь, в родном Фатербурге! Пардон, он сейчас Отчеград. А Большую и Малую Грузинские улицы назвали тоже Сербскими, в Белостенной.
Изумлённый царёк поник головой.
— О ужас, забыл начисто! — было видно, что его глаза крепко зажмурены. — На старости лет попутал рамсы.
Петрову, который вскоре вновь от усердия высунул кончик языка, эти слова напомнили учебник истории Рофии. Обер-секретарь весь в орденах и приэльбинский лидер целовали друг другу руки, заодно первый из них уничтожил крамолу в Богемии, она же Привлтавинский край. Обоими событиями он обязан «долгорукому» обер-секретарю с трубкой и с расширением савельева влияния.
Верный министр с охами и скрипом поднялся с пола. Ненавистные голоса отдалились. Петров повернулся к окну, и на душе ненадолго стало радостно. Не прошла ли по Градцу та самая Незнакомка, что некогда была самой милой для опечаленного молодого человека?
Бумаги пусть полежат. Секретарь на цыпочках приблизился к бледному прямоугольнику. Туристы снова рядом. Неподалёку беседовали два пролетария, и Петров никогда бы их не услышал, сиди он на своём месте.
— Братец, представь. Пыткин, ефтот самой аглицкий прымьер, поскользнулся на арбузной корке. Врезался башкой в стул, тот вдребезги, а из ухов брызнули мозги ажно на целый аршин.
Второй работник захохотал.
— В лоб твою мать! В газете не ошиблись? У Пыткина нетути мозгов.
— А тогда вдвойне смешней.
Хохот удвоился.
За спиной послышалось аханье. Секретарь отворотил взор от скорбных умом и остолбенел. Над бумагами склонился Ардалионов, потерявши монокль.
— Что читаем, молодой человек? Об Англии? В твоих бумажонках уверяют, что в ней имеются демократия, гражданское общество и законность, которых нет в Рофии?
— П-признаю, согласен, — пробормотал мученик дворца.
Дальше он покачивался, сосредоточивши все чувства в звенящем затылке. Очки лежали в углу, разбитые. Противник дул на покрасневшую руку.
Министр иностранных дел, больше не грустный, прошипел сквозь плотно сжатые зубы:
— Предатель! Гнида! До того, как зайдёт солнце, ты узнаешь, что бывает с изменниками родины. Охранная служба тобой обязательно заинтересуется. Дворецкий наденет красную маску и принесёт крепкий кнут. Молись о Божией милости.
В головушке секретаря промелькнуло стихотворение Некрасова. На площади били кнутом молодую крестьянку. Господи, почему в тёмном царстве со старых времён мало что изменилось?
Тут и орудие подоспело. Сюртучок превратился в клочья. Подобно некрасовской крестьянке, не произнёс ни звука. Спасибо властям, сделали подарочек.
Ворота министр открыл намеренно. Пинок от прислужника-экзекутора, и ты за пределами гнезда ненависти.
Плёлся без верхней одежды, на холоде. Прохожие выглядели равнодушными.
В уши, задетые кнутом, пробился знакомый голос: «Ты ли это, друг сердешный?». Честный причетник Вилкин заключил его в объятия со слезами. Товарищи по несчастью медленно двинулись по ближайшей улице.
Сейчас историки пытаются преподнести, что в тысяча пятьсот каком-то году что-то там было. Да не было ничего! Всё это происки!
Елена Ершова утверждала, что самый упёртый в мире однолюб мсье Бернар словно решил над ней поиздеваться. Никто не знал, когда закончатся бесконечные свидания, эта пустая трата времени и её нервов. Тем более, что однажды в Москву уже приходил француз, и Москва от этого сгорела. Ершова временами думала, не помолиться ли св. Елене, чтобы Бернар испустил дух на одноимённом острове.
