Жизнь детей, которые ступили в пещеру над озером Хиль, отрезается тенью у входа. Прошлое — простое и теплое, с именем и семьей — остается снаружи и рассыпается в пыль. Что получает взамен сын дикого поля, пока он пребывает в пещере — без света, пищи, общения? Кто ему там, в неведомом мраке, отец и учитель, кто меняет его, дарует иную жизнь, иное понимание мира и себя? Сим много раз спрашивал у Старика. Тот пожимал плечами. Разве можно переложить в слова истину, которая изначально вне слов? Но Старик — он из великих детей степи. Он смог пройти весь круг жизни сына дикого поля и вернулся в мир людей. Никто не знает, спит в Старике сила дара и поныне — или ушла, иссякла? Никто не спрашивает.
Об избранных говорят: ушел в пещеру, а еще говорят — отрешился. Начал жизнь заново. Обычно пещера принимает детей лет в десять, такие успевают наполнить душу. Друга Дэни его судьба нашла слишком рано. Он толком говорить не научился, он вообще поздно сказал первую связную фразу, в три с половиной. И вот — отрешился. Вышел в свет солнца три года спустя взрослым на вид. Без имени, без памяти, без полноценного осознания речи людской… Сим ждал его, и по взгляду друга понял, как это было важно — чтобы кто-то встретил. А после Эт снова поверил, что у него есть мама. Выучил это особенное слово — мама… Стал улыбаться, глядя на кроху-сестру.
Чего ему стоило не сломаться, не озвереть — когда все родное снова отрезали по живому, уложили в сырую весеннюю грязь и завалили камнями. Воздвигли курган. Знак второго отрешения, которое страшнее и невозвратнее первого.
Атаман тяжело вздохнул и покосился на Арину, занятую готовкой. Мясо слишком низко над огнем, жир горит, а внутри всё сырое… Но — пусть старается. Если разобраться, она тоже отрешенная. Кто-то отнял у неё прошлое. Ей больно. Даже если она — смерть ходячая. Так еще больнее.
— Ведьмы всегда женщины? — спросила Арина. Охнула и наконец-то сообразила, что мясо горит. Дождалась, пока атаман поддёрнул колья вверх и поправил продольные ветки, на которые уложены стержни с мясом.
— Раза в два чаще — женщины. Из мужчин получаются превосходные травники и люди боя. Еще рунные старцы.
Арина задумалась, округлила губы, приготовила новый вопрос… вдруг икнула и подавилась. Её качнуло, атаману пришлось ловить девочку, чтобы она не упала лицом в костер. Тонкая рука вытянулась и указала во тьму. В глазах Арины мелькнула и пропала иссиня-тучевая тьма…
— Там… Там смерть летучая, — хрипло выговорила Арина. — Уходи! Уходи, смерть! — девочка сморгнула слезинку, очнулась. Жалобно глянула на атамана. — Не уходит… Она учуяла меня, потянулась. Я не хочу! Не понимаю, что там! Ударь меня, сильно ударь, я буду без сознания, оно пропадёт… не найдёт. Минует…
— Первое, что ощущает ведьма — ветер, — атаман приобнял девочку за плечи, встряхнул. — Встань к нему лицом и прими удар — или спрячься. Тебе решать. Только сперва услышь меня, это важно: первого выбора не перерешить. Не исправить, не повторить. Хоть ты ведьма, хоть кто иной.
— Страшно, — пожаловалась Арина, цепляясь за руку атамана.
— Чем ты сильнее, тем больше взглядов упирается тебе в спину. Многие взгляды требуют несбыточного, толкают к ложным решениям. Даже так, за каждого, кто у тебя за спиной — ты в ответе. Знаешь, как велик мой страх? Тебе пока бояться нечего. Ты одна на всю степь, за себя, и то не отвечаешь. Благодать.
— Но я не зн…
— Не знать, что будет, — подмигнул атаман, — страшно интересно. Иногда аж до смерти. Мне именно такая жизнь по душе. Ну, решай! — Сим махнул рукой в сторону лощины. — Туда беги прятаться, и обязательно сунься носом в лужу, которую мы раскопали в поисках воды, там как раз самое низкое место, глухое для ветра. — Сим указал на холм. — А туда иди рассматривать свой страх. Две дороги, очень разные.
— Ганс сказал… злыдень вы, — шмыгнула носом Арина.
— Гансу виднее. Думаю, он вообще не знает о выборе. Всем страшно. А он среди нас живет, но мир видит иначе. Простой у него мир, все верные пути белым песком отсыпаны, кострами обозначены. Аж завидно!
Губы Арины скривились в жалкое подобие улыбки. Девочка долго внимательно смотрела в лощину. Безопасную, понятную до последней травинки… Опять на ресницах повисли крупные капли. Арина сморгнула их, ощутила на щеках и стерла рукой — так резко, что себе же отвесила пощечину.
Она встала, пошатываясь. Снова пробормотала «злыдень», теперь отчетливо раздраженно, с тяжелым сердцем. Атаман подвинулся к костру и перевернул мясо, выбрал два готовых стержня — крупные куски, горелые и одновременно полусырые, Эт оценит насмешку — и снял, уложил в траву. Затем Сим встал в рост, махнул людям у второго костра и жестом велел бросить все дела и спуститься в лощину.
«Что бы ни решили при первой встрече ведьма и её ветер, прочим лучше посторониться», — эти слова бабушки атаман помнил. И все же пока стоял в прежней позе у костра. Не желал первым своим шагом помешать ведьме сделать выбор — личный и неповторимый.
