Арина стояла на кромке света людского костра и тени дикой степи, всматривалась в закат. Её глаза сейчас были лиловыми с прозеленью, точно как гаснущий, умирающий день… Сегодня Арина сама поставила шатер, слушая советы атамана. Первый раз ничего не получилось. Со второй попытки вышло криво. Третья мало что улучшила — но именно её итогом был нынешний горбатый силуэт шатра. Срединный шест возмущенно поскрипывал. Каждый такой звук заставлял Арину вжимать голову в плечи. Она ужасно боялась, что шатер рухнет. Люди в лагере и тогда промолчат, но всякий поймет, до чего бесполезна и бестолкова взятая в поход ведьма. Себя не помнит, зло содержит, а пользы — ни на ноготь…
— А пользы ни на ноготь, — вслух выговорил Сим. Заметил, как голова девочки склонилась еще ниже. — Плохо. Надо ценить свои победы. Шатер не рухнул. До сих пор не рухнул.
— Надолго ли, — Арина шмыгнула носом и не обернулась.
— Мой первый шатер простоял до полуночи. А после, аж до рассвета, я выбирался из него. То еще занятие! Зазимки, буран воет, валги у самого лагеря перекликаются, а я увяз в шатре, ветер пеленает меня, как младенца. Вот стыд-то был. Но со стыда люди не мрут. Я выжил, вылез из шатра… и начался новый день.
— Вы жалеете меня, — с сомнением предположила Арина и бочком подвинулась к костру.
— Разве есть повод?
— Не зна… То есть нет.
— По крайней мере запомнила мои слова, — атаман одобрил за невысказанное полностью запретное «не знаю». — Есть вопросы?
Арина обреченно изучила свои руки. Тронула мозоли на пальцах. Старые, почти сошедшие. Сегодня она выяснила, что руки помнят, как чистить скакунов и выбивать скребницу. Руки — помнят. Голова — нет… Атаман усмехнулся, наблюдая пятнистую бледность спутницы и её потуги смолчать и не расплакаться: именно теперь Арина поняла, что запрет говорить «не знаю» дан для её блага. Вопросов-то слишком много, от них впору с ума сойти… Почему умею, но не помню? Где научилась? Ответ был бы один. По счастью, его запрещено выговаривать вслух. Но без того — Арина недавно призналась — голова болит, стоит задуматься о прошлом.
— Я ведьма, и что мне делать? Зачем такие, как я? Отчего не чувствую в себе ничего особенного? — Арина взглянула на атамана. — Вы меня… не ненавидите?
— Все ведьмы разные. С рождения никто не знает, как дар вырастет и расправится. Ищи, слушай себя. Может, ты предсказываешь и меняешь погоду. Может, видишь по рунам будущее… хотя тут дара мало, требуются душа и опыт. Некоторые лечат. Травных ведьм я особенно уважаю. А вот заговоры и прочее такое… — Сим рассмеялся. — В них не верю. Мне даже от зубной боли не помогает. Сколько раз проверено — сама смотри.
Сим широко улыбнулся. Стало видно: слева на верхней десне нет двух зубов.
— Ой… и как же? — пролепетала Арина.
— Крайний сгнил. Соседний выбил Эт, он своей силы не понимает. Я тоже хорош, сломал ему ребро. У него срослось сразу… А мой зуб, — Сим отвернулся и громко выговорил в сумрак, — не вырос наново! Эт, где тебя носит? Мясо вот-вот прожарится.
— Он любит сырое? — нанизывая мясо на стержни и устраивая их над огнем, спросила Арина.
— Он… из еды он ничего не любит. Но так ему кажется проще.
Установилась тишина. Спокойная, без вчерашнего отчаянного страха. Без слез и невысказанных жалоб. Сим подбросил несколько узловатых веток в огонь. Взметнулись искры — высоко, словно ненадолго сделались звездами… и угасли, не успев упасть.
Ветерок шевельнул волосы. Мирный вечер, степь пахнет травой и покоем. Осени еще нет в воздухе. Здесь, на юге, она не особенно скоро объявится. Пока-то добредет через великую степь от леса, уже теперь охваченного рыжим и жёлтым лиственным пожаром — мирным, без дыма и огня, без угрозы и ярости.
Сим обернулся, через плечо посмотрел во тьму, на невидимый и непомерно далекий лес. Памятный по раннему детству — до немирья отец наведывался туда часто, его знали и уважали. А после много разного приключилось… Слишком много.
До сих пор трудно принять: отец покинул степь. Разве можно променять бескрайнюю ширь на что-то иное? В лесу тесно, скакуны скучнеют и еле плетутся. Жалобно вздыхают, кладут уши… Чуют змей и зубастую мелочь, готовую атаковать в любой миг — сверху с веток и сразу в горло, снизу из зарослей и оврагов сразу под брюхо… Конечно, в лесу нет самых злых засух, огненного вала сухих гроз, нет жора и бешеных кочевых стай, нет зимних буранов, готовых выморозить кожу и ободрать до мяса. Лес — иной. Отец решил, к лесу можно не только приспособиться, но и прирасти душой. Хотя в деревьях ли дело? После смерти матери он в степи вроде и не жил. Ходил — словно тенью накрытый.
Сим добавил в огонь еще несколько веток. Не смотреть на север трудно. Родной поселок — он от нынешней стоянки в той же стороне. Кочевой, как все подобные в степи, но разве можно не знать, где заночевала семья? И что живы, ждут…
Атаман сжал зубы. Опять стало больно: каково Эту? В ту страшную зиму он первым понял, что возвращаться некуда. Но — молчал, делал свою работу. А после шел домой, как на казнь. Впустую надеялся на слепоту души, на ошибку, на чудо.
