Гора стала правильным шарообразным куполом. Покрывало корней в высшей точке лопнуло с хрустом, раздалось шире, шире… Обнажило темную шкуру чудища от острого спинного плавника, ниже и ниже, до морды. Прорезались два мелких глаза, холодных и жадных. Треснула сплошным кошмаром щель пасти — шире нашего острова! Я икнула, наконец-то осознала: давно поря бояться, я неразумнее вепрядя, если еще не ору и не бегу… Впрочем, и не побегу: Кузя подмигнул мне, ободрил. Что-то проворчал тихонько, я не поняла, дернулась встать… Кузя быстро намотал мне хвост на шею, рывком вынудил лечь, и сам тоже уткнулся носом в траву. Стало понятно: на дальнейшее нельзя смотреть.
Я больше и не смотрела. Зажмурилась и слушала, и ощущала кожей, всем телом.
Ревели громадные донные пузыри, плюхали лапки жабцев, хлопали чьи-то крылья, у самого уха часто и ритмично дышала Кузина мама. Она чего-то ждала… ждала… И не сбивалась с ритма вдохов-выдохов, как бы наш остров ни раскачивался на волнах.
Вдруг дыхание пресеклось… я отметила: после глубочайшего вдоха. Я зажмурилась плотнее, сама не знаю зачем.
Мир — лопнул! Я не услышала звука, который выдохнула Кузина мама. Но удар его был… хуже смерти. Сердце встало, в затылок всадили копье, я отчего-то знала, оно трехгранное и вошло на всю длину. Острие пробило череп и нанизало на себя мозг. Боль длилась и длилась, непрерывно нарастала. Мир давно разметало в клочья, а я все еще испытывала боль и не могла скончаться!
Затем что-то изменилось, боль ослабела… вовсе пропала. Я осознала себя живой, подвешенной в звенящей глухоте. Шевельнулась, разжала зубы. Выплюнула ком травы и грязи. Растерла слезы по испачканной перекошенной роже. Села…
Сослепу особенно остро хотелось узнать мир, увериться — он существует. И я ощупывала кочку дрожащими пальцами. Под руку легла фляга, и я, и клацая зубами, кое-как вскрыла её. Напилась, хотя больше пролила мимо рта, на руки и куртку. Пусть так, но стало лучше… Сердце не лопнуло, бьется. Воздух — уже знаю, он есть, им можно дышать. Дышу, и так мне хорошо… кстати, кажется, слепящее сияние боли — это солнце. Да точно: у меня глаза открыты, я сдуру пялюсь на солнце. Надо быть осторожнее.
Закрываю лицо ладонями, сижу и жду улучшения. Боль сокращается, зеленые и золотые круги медленно тускнеют. Теперь я сознаю, где верх и низ. Чувствую запах болота. Могу сесть, распрямить спину.
Открываю глаза. Зелень — безумно яркая. Синева неба такая, словно прежний мир лопнул и этот — новый, он только что народился и выглядит чистым. Мир — младенец. Совсем как…
— Кузенька.
Я прохрипела имя, быстро огляделась. Вот он, рядом, сплел хвост с маминым и сидит, гордо задрав нос.
И нет чудища, нет пасти шире острова. Только зияет в болотине звездчатая дыра — сплошной черный омут! Только движутся в слабом круговом течении ошметки травы, разорванные и смятые деревца…
— Спасибо, — с чувством сказала я белоснежной красавице.
Она прищурилась, глядя мимо меня. Что-то тихонько рыкнула — и мои запястья обмотало хвостами. Собственно, так я и поняла, что на островке тесно от волкодлаков! Интересно, куда я прежде глядела, если их — не разглядела? Прав дед, мы, люди города, слепые и глупые. Самое время испугаться, но я опять не боюсь, хотя меня замотали в клубок хвостов, подняли и поволокли. Через топи, напрямки, невесть куда. Я успела оглянуться: деда не тронули. Но я запомнила взгляд старика, провожающий всю толпу Кузиной родни — и меня.
Так смотрят на покойников. На хороших, дорогих сердцу людей, которые ушли и уже не вернутся.
После кропа, ставшего толчком к переселению народов, было неизбежно смешение и упрощение устной и тем более письменной речи. Все основные институты поддержания языковой идентичности — от школ до научных и культурных центров — рухнули в считанные годы. Дальнейшее обособление малых социумов (будущих городов) привело к тому, что каждый «варился в собственном соку», то есть искажал набор наречий и языков, который в нем накопился изначально: с книгами, электронными данными. Они были какое-то время широко доступны, хотя генераторы стали роскошью и использовались с санкции руководства социума.
К началу третьего века новой эры в городах, которые более или менее сформировались, возникла речевая модель, относительно стабильно поддерживаемая поныне. Устное общение примитивизировалось, письменное стало привилегией высшей касты — управленцев. «Книги предков» постепенно исчезли, промышленная бумага не выдержала времени. По моим оценкам сейчас в городах используют четвертое-пятое «поколение» текстов, отчасти переписанных, отчасти перепечатанных примитивными типографиями. Хотя люди городов трепетно относятся к наследию предков, сохранить тексты изначальными — не могут.
Язык предков, особенно научный, стал для людей нового времени чем-то вроде латыни для самих предков. Даже зная смысл написанного слова, люди уже не помнят верного произношения.
Пример на основе социумов современной Евразии.
