Наилучшую сохранность прежняя сложная и мощная культура речи сохранила в двух социумах совершенно разного типа: это капитанский союз и поселения «богоборцев». Первые сберегли инженерный запас — как понятийный, так и грамматический.
Капитанский союз восстановил по крупицам синтаксис, пунктуацию и морфологию для ряда старых языков, которые использовались в пособиях и инструкциях. Так, центр на Черном озере имеет три официальных технических языка: немецкий, русский и английский. Они сильно отличаются от исходников, но для меня — узнаваемы. В русском, например, уцелело шесть падежей. В немецком сильно пострадало понимание рода у существительных, способ построения чисел заменился на более простой (аналог английского). Но книги остались полностью читаемыми, и каждый капитан способен делать новые записи хотя бы на одном наречии, читаемом в поселке однозначно, без сомнений в смысле.
Богоборцы сберегли совсем иные ценности: старославянский, арабский и иврит в их архаичном виде. Порой сами толкователи уже не понимают грамматических основ того, что сберегают. Но даже так — они догматически поддерживают неприкосновенной ту ценность, которую однажды, надеюсь, вернут большому миру…
Что происходило с речью и, тем более, письменностью вне городов в первые два века, увы, я не могу установить. Не вел таких наблюдений. Наречия вне городов сегодня — это примитивная смесь слов и звучаний, которая неоднозначно и неполно переводится в письменный вид. Мне сложно понять, отчего красные муравьи воспринимают без ошибок речь своих шатровых и атаманов, хотя приказы, в том числе во время буранов и грозовых штормов, они получают на дичайшей смеси осколков старых наречий. Обычно это гибрид татарского наречия с русским (искаженным до т. н. слави), а также т. н. наречия альраби и германика. Последняя вобрала в себя многие особенности романо-германской языковой группы…
Я пробовал расшифровывать записи муравьев. Это мешанина из букв, в основном обозначающих согласные — и элементов «новой стенографии». Не могу выявить способ передачи смысла через их краткие сообщения. Однако обрезок шкуры или клок примитивной бумаги (муравьи прессуют листья современного аналога дикого риса; бумагу делают размером в ладонь, каждый лист очень ценен) с такими пометками, переданный от значимого для степи человека другому того же ранга неизменно бывает понят им однозначно, без ошибки в толковании. Готов выдвинуть спорное предположение о наличии элементов невербальной коммуникации, природу которой не понимаю. Это подтверждается певческой культурой степняков: много поколений они безошибочно воспроизводят мелодии и тексты, хотя не имеют записей слов и нот. Более того: их старики порой начинают у костра обычную сказку или притчу… а после она превращается в связную, излагаемую сложным старым языком, легенду или песнь. Мною зафиксирован на видео уникальный и не имеющий объяснения случай, когда старик полностью повторил забытого всеми «Витязя в тигровой шкуре» в подлиннике. Причем его слушали осознанно! Плакали, подпевали… А после молча разошлись. Что это было? Вряд ли я смогу установить когда-либо.
Речь лесников. О ней могу сказать еще меньше. Во многом схожа со старославянскими языками, сложна и сберегает все семь падежей в версии, именуемой «руски». Это странно: письменности у лесников толком нет, лишь т. н. «чернолесы» системно ведут записи. Откуда же возникает у молодых понимание всей полноты грамматики? Они говорят достаточно сложно и правильно.
Выделю особо речь и письменность узкоспециализированных городов, хотя их немного. Такие города в значительной мере сохранили свой раздел знаний предков, начисто забыв прочее. Там, как и в капитанском союзе, осознанно берегут основы старой грамматики. Хотя ряд слов исказился или изменил звучание.
Отмечу напоследок вот что. Люди, живущие вне городов, легко находят общий язык с горожанами. Подстраиваются. А вот обратного процесса не вижу: горожане куда более косны, не склонны менять что-либо в своей речи для улучшения взаимопонимания. Так что порой добиться полноценной коммуникации между обитателями дальнего поезда из Оссы и жителями малого города на реке сложнее, чем провести так называемый торг с дикарями степи.
Закат темнел, но краски его не делались бледнее. Багрянец остывал до лиловости с корочкой зеленого льда у самого горизонта. Трава — черная на фоне неба, заостренная — взблескивала искрами желтизны, словно в каждой капле редкой росы отражался взгляд хищника. Ветерок скользил беззвучно, почти не касался кожи, не тревожил волос… Он, наверное, тоже крался и охотился, прятал запахи и сам ускользал от внимания.
