– Я следил за вашими шейными мышцами. Ну да не важно. Думаю, главное я понял. Пол крутил с чьей-то женой, и этот кто-то, возревновав, распорядился его убрать. Неплохая версия. Учитывая, что дорогие украшения вроде нефритового ожерелья надевают нечасто, кто-то должен был знать, что она надела его именно в тот вечер, когда и случилось ограбление. Муж, разумеется, знал.
– Вполне возможно, – сказал Сукесян. – А поскольку вас не убили, то, возможно, не собирались убивать и Линдли Пола. Может быть, только поколотить.
– Угу. А вот и еще мыслишка. Как-то мне раньше в голову не приходило. Если Линдли Пол действительно боялся кого-то и хотел оставить сообщение, то он все же мог написать что-то на этих карточках… невидимыми чернилами.
Вот тут его проняло. Улыбка, хоть и висела еще на губах, как-то сморщилась, а в уголках рта проступили морщинки. Впрочем, времени для выводов у меня осталось слишком мало.
Свет внутри молочно-белого шара внезапно погас, и комнату наполнила кромешная тьма, в которой даже собственную руку рассмотреть было невозможно. Я вскочил, отшвырнул табурет и, выхватив пистолет, начал отступать.
Движение воздуха за спиной принесло сильный земляной запах. Невероятно. Даже в полнейшем мраке индеец рассчитал все четко и, подобравшись сзади, обхватил меня двумя руками. Обхватил и начал поднимать. Наверное, я мог бы вытащить руку и пулять перед собой, веером и наугад, но не стал даже пытаться. Бесполезно.
Между тем он вздернул меня своими громадными ручищами, прижимая мои локти к туловищу и не давая пошевелиться. Чувство было такое, что я попал в объятия парового крана. Потом он резко опустил меня и, схватив за запястья, начал их крутить. В спину уперлось твердое, как фундаментный камень, колено. Я попытался крикнуть, но воздух застрял в глотке и дальше не пошел.
Индеец швырнул меня вбок и, падая вслед за мной, обхватил мои ноги своими. Я больно ударился о пол, придавленный его тушей.
Пистолет остался у меня. Индеец про него не знал. По крайней мере, вел он себя так, словно не догадывался, что я вооружен. Теперь пушка оказалась между нами. Я начал ее поворачивать.
И тут снова зажегся свет.
Сукесян стоял за белым столом, слегка на него облокотившись. Выглядел он старше. Было в его лице что-то такое, что мне не понравилось. Он напоминал человека, который должен сделать нечто неприятное, даже если это не доставляет ему никакого удовольствия.
– Значит, – тихо сказал он, – невидимые чернила.
В следующий момент портьеры распахнулись и в комнату вбежала худенькая смуглая женщина с вонючей белой тряпицей в руке. Наклонившись, она обожгла меня жаркими черными глазами и накрыла тряпкой лицо. Индеец за спиной засопел от напряжения, не давая вырваться.
Пришлось вдыхать хлороформ – уж слишком большой вес давил сверху. Густой сладковатый запах ударил в нос.
И я отрубился.
Но еще раньше кто-то дважды выстрелил. Ко мне этот звук, похоже, не имел никакого отношения.
Как и прошлой ночью, я лежал под открытым небом. Только теперь был день и солнце прожигало дырку в моей правой ноге. Я видел раскаленное голубое небо, профиль холмов на его фоне, небольшой дубок, цветущую юкку на склоне и снова жаркое голубое небо.
Я сел. И тут же в левую ногу как будто впились сотни крошечных иголочек. Я потер ногу. Потер живот. В носу остался мерзкий запах хлороформа. Самочувствие было хуже некуда, как у пустой и протухшей канистры из-под бензина.
Я поднялся, но устоять не смог. На этот раз рвало сильнее, чем накануне. Меня трясло, знобило, а желудок просто выворачивало наизнанку. Потом я снова встал.
Прилетевший с океана бриз взлетел по склону и не дал угаснуть огоньку жизни. Я потоптался, тупо соображая, что к чему, и разглядывая отпечатки шин на глинистой почве и большой крест из оцинкованного железа, некогда белый, но теперь сильно облезший. Крест был обит пустыми патронами для лампочек, а основанием ему служил потрескавшийся бетонный постамент с открытой дверцей, за которой виднелся покрытый патиной медный переключатель.
За бетонным постаментом я увидел ноги.
Они небрежно высовывались из-под куста. На ногах были остроносые ботинки вроде тех, в которых щеголяли перед войной учащиеся колледжей. Такие ботинки я за последние несколько лет видел только раз.
Я подошел ближе, раздвинул кусты и посмотрел на индейца.
Его большие руки лежали расслабленно по бокам. В грязных черных волосах запутались комочки глины, сухие листочки и семена козлобородника. На бронзовой щеке прыгали солнечные блики. Кровавое пятно на животе уже облепили мухи. Глаза, как и у всех других – я видел их слишком много, – были полуоткрыты и ясны, но только игра там, за ними, закончилась навсегда.
На нем снова был шутовской уличный наряд, и засаленная шляпа лежала поблизости со все еще вывернутой лентой. Он не был больше ни забавным, ни крутым, ни недовольным. Он был всего лишь еще одним мертвецом, простаком, никогда толком и не понимавшим, что тут за дела.
Убил его, конечно, я. Те два выстрела, что я слышал, перед тем как отрубиться, были моими.
