Во всех прочих отношениях – бездомный бродяга. На нем был коричневый костюм, явно рассчитанный на человека куда меньших габаритов. Шляпа как минимум на пару размеров меньше и насквозь пропиталась по́том того, кто носил ее раньше и кому она была впору. Держалась она у индейца там, где на домах стоит обычно петушок-флюгер. Воротничок рубашки, тесным хомутом охватывавший шею, имел грязно-коричневый оттенок. Галстук, свисавший поверх застегнутого на все пуговицы пиджака, завязывали, похоже, с помощью плоскогубцев, так что в результате получился узелок размером с горошину. На выступавшей из воротничка голой шее индеец носил нечто напоминающее обрывок черной ленточки.
На широкой сплющенной физиономии красовался крупный, мясистый, с высокой горбинкой нос, твердый, как форштевень крейсера. Плюс ко всему немигающие, без век глаза, широкие скулы и плечи кузнеца. Почистить, отмыть, надеть белую ночную сорочку – и вылитый римский сенатор, слегка тронутый тленом порока.
Запахи, что он распространял, были запахами земли, запахами не испорченного цивилизацией дикаря, но никак не вонью грязных городов.
– Ха, – сказал он. – Идти быстро. Сейчас.
Я ткнул пальцем за спину и вернулся в кабинет. Он вразвалку двинулся за мной, ступая при этом совершенно бесшумно, как муха. Я сел за стол и показал на стул напротив, но он садиться не стал. Крохотные глазки наблюдали за мной с очевидной неприязнью.
– Идти куда? – поинтересовался я.
– Ха. Моя – Второй Сбор. Моя – голливудский индеец.
– Присядьте, мистер Сбор.
Он всхрапнул, по-лошадиному раздув ноздри. Они у него и без этого были достаточно широкие, чтобы устроить мышиную норку.
– Звать Второй Сбор. Не миста Сбор. Фу!
– Чего вы хотите?
– Он говорить – идти быстро. Большой белый отец говорить, идти сечас. Он говорить…
– Хватит с меня этого птичьего языка. Я не училка, которую заманили поглазеть на Змеиную пляску.
– Фу.
Он медленно, с нескрываемым раздражением стащил и перевернул шляпу, засунул палец под кожаную ленту, отчего та вывернулась наизнанку, выковырнул какой-то комочек и, подвинувшись ближе, бросил на стол грязный клочок сложенной папиросной бумаги. Сердито ткнул в него пальцем. На гладких масляных черных волосах осталась круговая полоса от тесной шляпы.
Я развернул бумажку и обнаружил карточку со словами: «Сукесян. Психотерапевт». Тонкий, изящный шрифт, искусная гравировка. Три точно такие же карточки лежали у меня в бумажнике.
Я повертел пустую трубку, глядя пристально на индейца, стараясь перебороть его взглядом:
– О’кей. Чего он хочет?
– Он хочет твоя идти. Быстро.
– Фу, – сказал я. (Индейцу это понравилось. Как будто мы побратались. Он почти ухмыльнулся.) – Это будет стоить ему сто баксов в качестве аванса.
– Ха?
– Сто долларов. Сто железных человечков. Баксы числом в одну сотню. Нет деньги – моя не идти. Усек? – Я начал загибать пальцы.
Индеец швырнул на стол еще один крошечный конвертик. Я развернул и обнаружил новенькую стодолларовую купюру.
– Вот это психотерапевт. Такой смышленый, что даже страшно становится. И все-таки я поеду.
Индеец нахлобучил шляпу, не удосужившись даже убрать на место кожаную ленточку. Впрочем, если это и добавило ему комичности, то лишь совсем чуточку.
Я достал из наплечной кобуры пистолет, к сожалению не тот, что был при мне прошлым вечером, – не люблю терять оружие, – вытряхнул на ладонь обойму, снова загнал ее в рукоятку, проверил предохранитель и вернул пистолет на место.
На индейца это произвело не больше впечатления, чем если бы я потер шею.
– Моя иметь машина, – сказал он. – Большой машина. Фу.
– Какая досада. А вот мне большие машины разонравились. Однако поехали.
Я запер дверь, и мы вышли. В лифте ароматы ощущались еще сильнее. Это заметил даже лифтер.
Большой машиной оказался светло-коричневый «линкольн», не новый, но в хорошем состоянии, с цыганской шторкой из стеклянных бус на заднем окне. Он резво покатился вниз, мимо сияющей зеленью площадки для игры в поло, взлетел вверх по дальней стороне каньона, после чего смуглый, похожий на иностранца шофер свернул на узкую бетонку, светлой лентой уходящую вверх, почти так же круто, как ступеньки к дому Линдли Пола, но не так прямо. Мы уже выехали за город, проскочили Уэствуд и приближались к Брентвуд-Хайтс.
За окном промелькнули две апельсиновые рощи – причуда какого-то богача, поскольку, вообще-то, апельсины в здешних местах не выращивают, – и несколько домишек, вжатых в склон холмов и напоминающих барельефы.
Потом дома кончились, остались только выжженные склоны да бетонная лента дороги; слева – отвесный обрыв в тенистую прохладу безымянного каньона, справа – прокаленная глинистая стена, за край которой с упрямством заигравшихся и отказывающихся идти спать детишек цеплялись какие-то стойкие цветы.
Картина впереди не менялась: те же две спины, одна – худая, в габардине, с загорелой шеей, черными волосами и фуражкой с козырьком на них, другая – широкая, неопрятная, в старом коричневом костюме, с толстой индейской шеей и тяжелой головой, а на голове ветхая замасленная шляпа с торчащей из-под нее лентой.
