— Твои заблуждения, Эйден. Никакой я не дьявол. Не верю во всю эту мистическую херню. Многие проклинали тебя. Может, я, а может, тот парень-самоубийца, или одна из брошенных тобой «девок». Слушай сюда! Ты думал, я спал с Франк? А теперь приготовься удивляться. Сперва мы просто общались, типа как дружили. Хотел ли я её? Еще как хотел! Холодное расстояние не как концепция, а просто от неуверенности в том, что нравлюсь ей. Та «живописная картина» в баре, что ты лицезрел, — первая наша физическая близость. Никаких прикосновений к ней за всё время общения. Секс с ней. Обалденный, классный! Это было, увы, тоже всего один раз. Через месяц после того, как вы с Томпсоном мучили меня в Оук-Хиллс. Знаешь, она вся дрожала, когда достигла оргазма.
— Дьявол! — прошептал он, задыхаясь. — Ты так мстил ей?
— Да, «приятель»! — я всё больше распалялся. — Ей очень понравилось «ощущение наполненности».
Келли, сжав зубы, тихо взвыл. Я — продолжал добивать его.
— Ты очень проницателен, Келли, признаю. Те твои слова. Я действительно «высокомерный ублюдок». Эх! Жаль, что жизнь нас свела тут, в «холодной дыре», а не в Калифорнии. Мы, вероятно, могли неплохо спеться. Зависть? Да, еще какая! Классный, насыщенный образ жизни. Мне такого очень не хватало в этой душной провинции. А чертова Франк так и жила бы в городишке. Ты, я — на юге. И наши с ней дороги никогда бы не пересеклись. Вот оно — великое счастье, мать твою!
— Счастье? — перебил Келли. — Боже, Роб, ты так ничего и не понял!
— Ну поясни тогда, — огрызнулся я.
Наш диалог. Он всё больше походил на исповедь двух лютых врагов.
— И сколько ты, Роб, собирался прожить вот так? Лет семьдесят-восемьдесят?
— Хотелось бы больше… — начал я, не понимая, к чему он клонит.
Его болезненный, какой-то усталый взгляд и горькая ухмылка.
— Жаль, что мы не могли поменяться местами, Роберт. Как же жаль! Да, она — ходячая катастрофа. Но лучше так, ярко и на пределе, чем маяться до старости. Знаешь, что Мэй сказала мне при расставании? «Твоя душа старая». Наш разрыв и ваша с ней сцена в баре с разницей в несколько часов… Тогда, в тот день я осатанел! — Келли на мгновение опустил голову.
— Роб, переосмысление пришло лишь на больничной койке. Калифорнийский, деньги, бабы, наркота — всё тлен. Не жизнь, а дерьмо. Вспышки. Она в моей вскрытой хирургами тупой башке, больше — ничего. Не те моменты, когда она провоцировала, играла или поддавалась. Нет. Встреча на парковке и ее вполне заслуженный, презрительный взгляд. Любопытство и улыбка на лице, когда я читал ей стихи. Уморительные подколы, смешная грязная ее ругань.
С каждым его словом на душе почему-то становилось всё теплее. Келли продолжал:
— Да, ты правда дурак, Грэйвз. Раз она обратила на тебя внимание, значит, у вас могло что-то срастись раньше. Ты профукал время, я — сильно хотел наверстать упущенное, покорить и покарать её — всё смешалось. Мы оба перегнули палку. Из-за страха. Боязнь жить. Два гребаных мертвеца — вот кто мы! Давай, что ли, выпьем, не чокаясь, еще разок?
Келли опрокинул стакан, о котором на время забыл.
— Думаешь, тогда, в беседке у Вульфа, что было? Медляк и «обжимания»? Ни хрена, Роберт! Ни черта подобного! Мое покаяние — вот что. Мэй. Знаешь, она пожалела меня, обняла. Меня! Конченую тварь… Папаша. Я всегда не дотягивал до него. Слабее физически, не такой волевой. Он с детства пытался слепить из меня себе подобного. Жесткого, грубого самца, для которого женщина — ноль без палочки. То похвалы с одобрительными ударами по спине за достижения в спорте, то побои и унижения за проявления, по его мнению, слабостей. Вечное напряжение и страх. Не был я похож на него. От тыкал тем, что я пошел в слабую, безвольную мать. Мне нравилось отыгрываться на девчонках в школе. Дуры дурами. Как и моя матушка. Все они — плюс-минус одинаковые. Я рано смекнул, что не благодаря физической силе и давлению, а хитрости и цинизму можно горы свернуть. Доказать папаше, что тоже что-то могу. Могу быть лучше него. Умнее. Более умело, на тоненького обхаживать баб, а затем брать их так, как захочется. Малышка-Мэй! Детство с ней в этом твоем «городишке». Побеги из дома. Невинные поцелуи в щеку. Смех до потери голоса, до икоты. Она бы излечивала, не позволяла душе чернеть.
— Толстушка, — прервал его. — В детстве она была полненькая и колошматила пацанов.
Келли прыснул первым, я — следом.
— Я б глянул на те сцены. Да что уж там, жестоко отомстил за один только насмешливый взгляд в ее сторону, — сказал Келли, тяжело вздохнув после секундного веселья.
— Эх, Роб, поздно пришло понимание. Пусто, плохо! Рад, что ты пришел. Очень рад! Я всё испоганил. Она добилась в итоге своего. Я проиграл и теперь знаю, что такой, сломленный и слабый, не нужен ей. Она выжгла черное нутро. А ничего другого там и не было. Огромная многолетняя «работа», чтобы стать мразью. Всё похерено, понимаешь? Я иссяк! — Келли откинулся на спинку дивана и закрыл глаза.
Эйден.
