Там можно полежать. В уголке, где почти не капает. Сейчас-сейчас… Берни, можно я посплю? Почему нельзя закрывать глаза? Тогда разбуди, пожалуйста, Шерин Грэйвз. Ну пожалуйста! Мне очень надо поговорить…
Поговорить с мамой…
В полутьме тускло горит ночник-Единорог. Приподнимаюсь. Джина лежит рядом. Свернулась, словно кошечка. Бледная, как полотно. Прикасаюсь к плечу. Не умерла ли?
— Вуди, я не хочу… — сквозь сон произносит она.
Оговорочка «по Фрейду». Муторно. Но в целом — нормально. За окном еще темно. Сколько времени? Непонятно. Поздней осенью световой день короткий. Скоро ли придет персонал и начнется раздача лекарств? Надо бы поспешить. Сажусь. Нащупываю тапочки.
В коридоре никого. Боязни нет. Если напорюсь на кого-то, набрешу, мол, ходила в туалет. Дверь. Моя палата. Кровать.
Сон не идет, как обычно. Колеса Джины. Удивительная штука! Яркие картинки из прошлого. Слова людей, эмоции. Какая-то магия прям. Закинулся, и назад, к той, прежней жизни. Временный побег из психушки.
Моя первая любовь. Мартин. Жестокий, прямолинейный, загадочный. Возникший словно из ниоткуда. Пронзительные чувства. Боль, близость, запахи, звуки — всё как наяву.
Та наивная, глупая девчонка очень ждала, что он объявится. Затоскует, опомнившись. И разыщет. «Дело даже не в возрасте». Стыд за юность. Я возненавидела эту цифру— шестнадцать. По ночам вскакивала, чтобы выглянуть в окно. Не потому что чувствовала его незримое присутствие, как тогда. Пустые надежды — пустой темный двор. Молчаливые деревья. Удушающее отчаяние. Отодвинутые шторы. Их мерное, недолгое покачивание. До полной остановки. Всё остановилось! Замерший мир.
Кимми, Надин, Сара, Алекса, Рита — без спроса заявились на третий день по приезде в город с горнолыжного курорта. Довольные, взбудораженные после зимних праздников. Оккупация моего беспросветного пространства. «Подружки» всё трепались и трепались, развалившись на кровати. Трогали вещи, примеряли цацки и мазались моей косметикой. Типа в шутку критиковали дизайн комнаты.
— Мэй, красота ты наша! — проскрипела Надин. — Ну, рассказывай, как повеселилась?
Кимми, Сара, Алекса и Рита хихикнули. Они то и дело подкалывали, мол, я всё еще девственница. Последняя нетронутая овца из стада. Сводничество. Попытки подложить меня под какого-нибудь спортсмена-недоумка. Делиться с ними подробностями личной драмы? Вот уж дудки! Всё равно малодушные стервы ничего бы не поняли.
Мой талант травить байки. О, да! Наплела, мол, переспала с профессором из Массачусетского. Сперва они пооткрывали рты, а затем завизжали: «О! Ничего себе, поздравляем!».
Они уселись в кружок. В нетерпении ёрзали на задницах, желая разузнать подробности. Чем больше ненависти и презрения копилось к ним, тем более живописные вырисовывались иллюстрации в том любовном романчике. Сразу сказала, что «его» имя ни за что не выдам. Он — красивый статный мужчина сорока пяти лет. Женатый. Родители познакомились с этой семейной парочкой на склоне. Пошли пить в кафе Глинтвейн. Я, разрумяненная после катания, появилась в золотом лыжном костюме. Брехня! Мой костюм — невзрачный, черный. Выбирала под стать «наряду» Мартина.
— Ох, девочки! Эти огоньки желания в глазах профессора…
«Подружки» охали и ахали. Надин — главная в стаде, сидела с искривлённой физиономией. Она даже не пыталась скрыть зависть.
— Его томные взгляды и тайные знаки… — всё добавляла дровишек в черное пламя костра Надин.
В отличие от всех них, я читала много книг. Нормальное владение речью и приличный словарный запас. Я частенько притворялась тупой. В зоне троечников интересней наблюдать. Выяснять, кто есть кто. Учителя, любящие сегрегацию на: «умный» — «глупый». Жадные до «дай списать?» одноклассники.
Богатая фантазия завела меня в шале профессора. Последний вечер перед отъездом. Запьяневшие взрослые. Танцы. Жена любовника — в отключке. Финская сауна. И безудержный секс. Кимми, Надин, Сара, Алекса, Рита верили всему. Позы, ахи-вздохи. Чем больше нереалистичных подробностей — тем больше их веры в то, что так и было. Они наперебой спрашивали, какого размера у профессора половой орган и использовал ли он презерватив. Меня тошнило от них! Хотелось расстрелять их из папиной двустволки!
После тех посиделок ночью у меня случился нервный срыв. Страшный, разрушающий каждую клетку нервов! Ледяной пот, крупная дрожь. Почти бесшумные рыдания. Кончено! Я осознала, что мой мужчина не придет. Ненужная. Нежеланная. «Ты — неприкаянная, запомни».
Да, «неприкаянная», я еще как запомнила! Очнулась утром от звука будильника. Чертов первый школьный день. Опухшее лицо, уставшие глаза — чужой человек отражался в зеркале ванной комнаты. Озарение!
