Первый секс. Не так я это представляла. Какой-нибудь парень из школы. Его или моя комната. Он хоть и опытнее, но мы с ним, вроде как, почти наравне. Каждый из нас знает, чего хочет. Он — быть первопроходцем и победителем, я — стать женщиной. Приятная внешность — приятный запах. Недолгая подготовка, ласки-поцелуи и всё такое… Затем, сколько потребуется — потерпеть. Никаких ожиданий, никакой феерии. Главное, уважительное отношение потом. Трепотня в школе, бравада — вот что может всерьез ранить. Ну а затем месяц-другой отношений. Или сколько времени надо, чтобы надоесть друг другу?
Мой первый мужчина. Умный, крайне амбициозный. Он разрушил все прежние установки. Никаких фразочек сквозь стоны: «Детка, какая ты красивая!» или «О, да! Ты моя!», как изображали хахалей Сара, Кимми, Надин, Алекса и Рита. Мартин действовал так, как считал нужным. Без притворства и прелюдий. Никаких одеял, стыдливо прикрывающих тела, никакого выключенного света. Мужское естество. Подчиняться полностью, отдаваться без остатка человеку, чьей фамилии-то я даже не знала. Наваждение. Сон…
Горячий душ. Мартин распределял по моему телу гель. Терпкий аромат. Горькая полынь, русская баня с дубовыми вениками. Снова постель. Он водил пальцами по моим ребрам, я гладила его шрам, находящийся чуть выше груди. Темное пятнышко на простыне между нами. След подаренной ему невинности.
— Мэй, ты… — начал он, но сбился.
— Что?
— Ты же понимаешь, что мы — не пара.
Мартин договорил то, что хотел. Произнес те слова как-то легко. С цинизмом. Жестокая правда, которую знала, но гнала прочь. Я не была к ней готова. Неподходящий момент. Подходящего момента, чтобы услышать такое, не существовало. Зияющая черная дыра в сердце!
— С чего ты вдруг решил, что я раскатала на тебя губу? — выпалила и вспыхнула от детского «раскатала губу».
Мягкая улыбка Мартина и попытка поцеловать. Я отстранилась. Демонстративно перевернулась на другой бок. Не видеть ни его, ни след, что темнее черного сатина!
— Мэй, ты не должна дуться. Ясно?
— Ясно-ясно… — спустя какое-то время протянула.
— Повернись, слышишь?
Удушье от обиды и подступивших слез. Не смей реветь, дура, не вздумай!
Он развернул меня легко, словно какую-то куклу.
— Мэй, послушай, дело даже не в возрасте. Просто мы уничтожим друг друга.
— Ты не сможешь. Сил не хватит! — с огромным трудом я добавила в тон твёрдости.
— Смогу, и точно сделаю. Ты тоже сможешь. Вопрос лишь в том, которая из башен рухнет первой, а чья — посыплется следом. Это сейчас с тобой еще хоть как-то можно совладать.
— Ты меня не знаешь, — огрызнулась.
Мурашки от его прикосновения к моей шее.
— Возможно, ты и права, не знаю. Но вынуть душу ты можешь. Тебе ведь это нравится, не так ли?
— Нет, издеваться — больше по твоей части, — попыталась убрать его руку.
Он сжал запястье. Сильно сжал. Попробовала освободиться — бестолку.
— Прекрати, слышишь? Даже не представляешь, каких усилий стоит, — зарычал он. — Стоит сдерживать себя, — выдохнул и оказался сверху.
Поцелуй. Мой стон. Мартин резко поднялся. Я почти не стеснялась смотреть на манипуляции с новым презервативом…
— Ты придумала для себя слово? — прошептал он, работая бедрами.
— Нет. Честно…
Какие слова?! Полное сосредоточение на близости. Несильная боль. Приятные ощущения от его плавных движений.
— Ты — неприкаянная. Запомни.
Мартин сдержал обещание. Всё, что он делал, было чудесно. И нежная неторопливость в начале, и постепенно нарастающий ритм. Финал. Мартин достиг оргазма.
Он не хотел, чтобы я задерживалась в его доме. Велел одеваться. Дорога к шале «Детство». Мартин провожал меня, крепко держа за руку.
— Какая она, твоя башня? — спросила, чтобы хоть как-то отвлечься от ноющего тягостного чувства скорого расставания.
Он задумался.
— Каменная. Она стоит на черном утёсе. В ней жарко, а снаружи — всегда холод и вьюга.
— А что внутри?
— Ничего, кроме твоего аромата. Он пока что там держится.
Горечь от его слов! «Пока что». Жестокая прямота. Мне хотелось взвыть!
— Опиши его, этот аромат, — не сразу, но выдавила.
Мартин втянул ноздрями морозный воздух.
— Порох. Это твой звук.
Попыталась вспомнить, какой он — дух смерти. Папа однажды взял на утиную охоту. Очень уж просила. Мужчины стреляли из винтовок и ружей. Вид сложенных в горку умерщвлённых птиц с потухшими глазами не понравился. Было их жаль. Ушедшая с жизнью красота, свобода.
Порох. Солоноватый. Едкий, щекочущий нос. Заставляющий слезиться глаза. Мартин и не мог ощущать что-то иное; благоухание цветов или утреннюю свежесть леса. Он вовсе не зверь, а кровожадный охотник. Даже не стала спрашивать, почему именно этот опасный порошок.
— Опиши мою башню! — потребовала, закипая.
Он ускорился.
— Не знаю. Ее полностью оплел плющ. Вокруг — поле. Летом там зацветут дурманящие маки.
— А что внутри?
— Я был лишь на пороге. Но догадываюсь, что комнаты заполнены пороховыми бочками и веревками для фитилей.
Оторопь, шок! В ярости вырвала руку. Бить его, терзать, расцарапать шею и лицо! «Был на пороге»? Первый мужчина. Он был во мне! Наглый, бесстыдный ход, чтобы отдалить.
— Ненавижу тебя! — прошептала сквозь зубы.
