Красивая. Длинные ноги. Сногсшибательное платье. Грудь. Упругая попка. В сравнении с ней пьющая из горла джин Франк совсем поблекла. Она меня раздражала! Она огрызалась. В моих глазах Франк стремительно превращалась в ничтожество. Ее жесты. Средний палец для Келли. Игнорирование приветствий и поздравлений Зоуи. Лишь одно кольнуло самую малость. «Любовь всей жизни!» — вроде в шутку сказал Келли, представляя ее Зоуи. Такие, как он, могут болтать что угодно, но признаться в любви кому-то, кроме себя… Чудно. Неувязка.
Ночь.
Глубокая, чарующая. Без Франк. Она ушла не попрощавшись. Отлично! Первый раз мне было душно рядом с ней. Келли всё подливал и подливал в стаканы. Зоуи захмелела. Стала свободнее в поведении. Я целовал ее. И чувствовал, что с ней не всё так просто. Повадки, словечки, жесты. Дорогая проститутка — гнал эту мысль лишь вначале. Что такого? Утехи взрослых мужчин. А не дурацкие пьянки подростков, блюющих по кустам и трахающихся по туалетам и в чужих комнатах.
Роскошь.
Келли. Зрелый не по годам. Прожженный. Жизнь, полная изобилия. Я, как и он, никогда не чувствовал себя подростком. Из детства быстро перешел в созревание. По внутренним ощущениям, мужчины лет тридцати. Я знал об интимных отношениях побольше многих. Пытливость, опыт.
Публика.
Молодые люди. Наши с Келли ровесники и старше. Они вели себя культурно. Не орали, не устраивали драк и хмельных плясок. Дом Келли тайно жил по своим законам. Законам изысканного девятнадцатого века. Глубоко за полночь Эйден мягко приказал оставшимся расходиться. Кроме меня и Зоуи.
Свободная любовь.
Хоть Келли и называл Франк любимой, но не гнушался спать с другими девушками. Жестом он велел Зоуи подняться наверх.
— Роберт, дружище, ты не против, если я трахну ее первым? По праву хозяина дома.
Он не был настолько пьян, чтобы не соображать. Келли просто изменился. Стал жестче, сняв маску обходительного джентльмена. Я растерянно кивнул. «Трахнуть». Зоуи — проститутка. Сомнений не осталось. Убежать, дать заднюю — не в моих правилах. Не по-мужски. Под стоны Зоуи, доносящиеся сверху, я прикончил оставшийся джин. У меня давно не было секса, очень давно…
Пробуждение.
Гул в голове. Ноль воспоминаний о том, как оказался в гостевой комнате. Привкус табака во рту. Келли угощал сигаретами. Вспышки в голове. Зеркальный стол, гостиная. Обнаженная Зоуи делала белые дорожки.
Кокаин.
Боже! Сиплый стон вырвался из моей груди. Жесткий секс с Зоуи. Вроде в презервативе. Слава богу! Она кричала, стоя в позе собаки.
Гостиная.
Сладкий темный ром. Разговоры. Келли приказал ей «поработать» со мной еще. Мы снова поднялись. Она на коленях. Оральный секс. Снова гостиная и стриптиз Зоуи. Музыка, блеск светильников и ее платья, лежавшего на полу.
— Барб, ну ты чего? — Джина тормошит за плечо.
Отбрыкиваюсь. Твердая, влажная от слез, подушка. Опустошение. Уйди, пожалуйста! Не до тебя.
— Тебе плохо, да? — вздыхает. — Ну хочешь, я принесу мармеладок?
Не хочу. Ничего не хочу!
— Знаешь, у меня тоже такое бывает…
Жестом приказываю идти на выход.
— Ладно, я не обижаюсь. Ты только не вреди себе, пожалуйста.
Скрип кровати. Джина встает. Шаги. Ушла, слава богу.
«Не вреди себе». Уж что-что, а это я умею! Синтетика, органика. Эндрю Вульф. Он клялся, что не подкладывал ЛСД в коктейль на той летней вечеринке, после которой я загремела в клинику «Спирит-Форс». Но разве маме что-то докажешь?!
ЛСД — вещь убойная. Не для меня. Старый дуб говорил голосом мужика из рекламы. «Представляем новый “Дружелюбный экспресс-ланч”. Когда хочешь быстро перекусить, но не фаст-фудом. Свежий. Всего пять минут. Гарантируем!». А соседняя ель пела: «Нет фаст-фуду, но “да” улыбке на твоем лице!». Кошмар.
Глюки. Я зашла в дом. Папа, преобразившийся в апельсиновое желе, чертыхался в кресле, бубня что-то нечленораздельное. А у мамы вместо головы — сливной бачок унитаза. Я хохотала. Затем пришел отходняк. Попросила предков меня кремировать, а прах развеять с вертолета над «Saks»[52], что на пятой авеню.
Последняя прогулка друзей. Роба хоть и позабавила история с ЛСД, но он назидательно сказал: «Мне не нравится, что ты разрушаешь себя». Руины чужих башен и домов. Маки. Моя — в дурманящем опиумном поле. Мартин.
— Красные маки, дурман… — случайно сказала вслух.
— Опиаты опасны, Франк. Древний символ забытья. — Роб сдвинул брови.
— Расскажи мне про это.
— Зачем?
— Просто интересно. Я не собираюсь пробовать, даю ухо на отсечение.
— Ладно, слушай. В древней Греции мак считался атрибутом божественных братьев. Гипноса и Танатоса. Гипнос — бог сна. Танатос — бог смерти.
Бог смерти. Дьявол!
— Как они выглядели, по легенде? — тихо спросила.
— Зачем тебе?
— Любопытно.
— Гипнос — красивый светловолосый юноша с маковыми коробками в руках, либо в маковом венке.
— А этот Танатос?
— Они с Гипносом братья-близнецы. Брюнет с мечом в руке. Тоже в венке, но с черными крыльями и в черном одеянии. Прекрасный, но вместе с тем пугающий.
