— Да ладно, Келли! «Не брыкайся», — повторила его слова, когда-то адресованные мне.
Казалось, с того момента, с начала всех бед, прошла целая вечность. Длинный-длинный ложный путь, в конце которого лишь усталость и апатия ко всему сущему. Он чуть отклонился, опираясь на кулаки. Достала измятую пачку и железную зажигалку. На ней — гравированный паук. Странная вещь, видимо, забытая кем-то из дружков после тусовки. Я давно перестала удивляться знакам. Прикурила сигарету, добыв из «паука» пламя, лишь с третьей попытки. Сделала затяжку. Передала Эйдену. Он принял и с тихим стоном лег на спину. Треть папиросной бумаги сгорела мгновенно. Келли выпустил длинную струйку белого дыма.
— Ты не должна быть здесь, Мэй, — как-то вяло произнес он. — Иди домой, пожалуйста.
Легла рядом. Тоже уставилась в потолок. Знаком попросила дать затянуться. Эйден извлек из фильтра дым и передал почти скуренную сигарету.
— Дом. «Хозяйка дома».
— Что, детка?
— Глумление. Ты выбрал для меня неправильное определение. Тут ничего моего нет. И твоего тоже.
Привстала на локтях. Потушила бычок о прожилку мрамора.
— Я говорил правду. Не этого чертового дома, а моего.
Легкое касание. Он дотронулся до моих пальцев.
— В твоей башке всё выкручено не пойми как, — через зевок сказала, поежившись.
Эйден взял мою руку и положил себе на грудь.
— Да, любимая, ты одна видишь насквозь…
Перевернулась на живот.
— Ну, договаривай, Келли.
Он прикрыл глаза.
— Просто ты еще не поняла. Мы почти одинаковые.
— Э-э-э, нет, любимый! Тебе ж нет равных. Высота! — похлопала по полу.
Он улыбнулся. Понял, это подкол. Я указала на его положение павшего о камень, в буквальном смысле. Небожителя с разбитой физиономией.
— Есть гораздо хуже, детка. Я еще ничего.
— Правда?
— Да, потому что люблю.
Признание. Роб намекал, что нравлюсь ему. Келли, как всегда, действовал расторопнее. Даже истерзанный властным отцом, обессиленный, он всё равно плел паутину. Келли легко отказался от шантажа, как от уже ненужного мотка нити, переставшей быть липкой.
— Любовь, — повторила.
Эйден водил моими пальцами по отбитым ребрам. Приятные ощущения. Какая-то нега. Нить рабства, которая причиняла боль и вызывала неистовую ярость, исчезла. Мы лежали в маковом поле. В дали — пепелища и разрушенные башни.
— Фонарь. Потуши его, прошу! — вдруг произнес он.
Подняла брови.
— Что?
— Детка, не ищи больше, не надо. Всё, что стоило внимания, ты уже видела.
— Твой мир ограниченный, Келли. Ты самолюбив до чертиков.
— Лжешь, детка. Мы из похожих миров. Понимаешь, о чем я?
Его слова заставили вздрогнуть!
— Так ли там хорошо?
— В твоем точно лучше, чем тут. В нем — тайны. А здесь… — он очертил головой круг, поморщившись. — Я бы мог скрасить твою жизнь тут, баловать, доставлять любые удовольствия.
Келли как-то обреченно вздохнул. Паук тоже видел насквозь. Это пугало, злило. Вспышка гнева!
— «Скрасить», «приносить удовольствия»? — так , значит, называется то, как ты со мной обошелся? Ну и мразь же ты!
Попыталась вырвать руку — сжал сильнее. Келли повернул голову. Какой-то его болезненный взгляд.
— Мэй, я ведь говорил, что не знаю, что такое сочувствие и жалость. Ты начала первой…
— Что? Первой? — тихо переспросила, не веря ушам.
— Помнишь тот день на стоянке перед школой? Не стоило тебе, детка, оборачиваться. Томпсон много чего понарассказал. Ты, любимая, намеренно сделала это.
От его слов внутри холодело!
— Что, скажи, что не так? Не ты ли кинула вызов?
— Нет! — помотала головой. — Брехня…
Нахальная усмешка Келли.
— Ну-ну… Я изучал, как ты ведешь себя с другими. С теми, кто тогда находился рядом со мной. Презрение. И ничего больше.
Он сделал паузу. Я не могла произнести ни слова. Ни единой мысли, как парировать. Он ведь был прав.
— Твой тот взгляд. Я был для тебя хуже них. Дерьмом. Богатеньким иждивенцем. Глупым, как пробка. Верно, любимая? Поверь, это гаже, чем презрение. Твое пренебрежение. Никто и никогда так на меня не смотрел!
— Погоди-погоди,— выкрутив руку, помотала головой. — То есть это месть?
Келли чуть ослабил хват.
— Мэй, в твоей умной головке тоже всё «выкручено». Как же ты не поймешь? Любовь. Злая, жестокая, как хочешь расценивай. Иначе просто не умею. До сегодняшнего дня всё складывалось так, как должно. Мои проблемы и разрушенное будущее. Ты, появившаяся, как чудо. Думаешь, счастье — попасть в такую ситуацию? Я планировал начать действовать позже, когда освобожусь, наберусь сил. Неистовый праздник на костях тех, кто решит перейти дорогу. Политика, власть, бизнес-интересы. Да меня всю жизнь к этому тщательно готовили!
— Но я не переходила дорогу. Зачем же ты… — шепнула.
— Иди ко мне, Мэй. — Бог притянул к себе.
Не знаю, почему подчинилась. Хаос в голове. Его страшные, но до боли понятные мотивы. Черное-белое. Зло-добро. Я положила голову ему на грудь, расположившись сверху. Сердце бога Гипноса стучало громко, но, на удивление, мерно. Мое — готово было выскочить и взорваться, словно петарда, забрызгав белый мрамор кровью! Келли гладил по голове, вводя в состояние гипнотического сна.
