Что, блин?! Я сообщила ему такую важную и ужасную новость, а он не собирался брать меня с собой, не хотел подвезти до больницы. Никаких шансов попасть в реанимацию. Он бы не стал уговаривать медсестер пустить «не родственника». Горечь обиды и полнейшее отчаяние! — вот что я испытывала, глядя как Кадиллак исчезает за старинными коваными воротами…
Отец Роба говорил со мной как с потаскухой. Для него «подруга сына» — это какая-нибудь невзрачная длинная мымра с вечно хмурым лицом. Без форм и чарующих изгибов тела. Во всем черном. Избранница сына Дракулы. «Гробовщик». Сознательно или нет, Грэйвз-старший сам создал такой имидж. И сыну заодно. Ходячий, мать его, мертвец! Ни одного шанса для Роба проявить себя как отдельной, независимой личности. Холодная могильная плита из правил, устоев, снобизма, придавливающая к земле живого и страстного Роба. Какой кошмар!
Господи! Да лучше бы Роб родился в семье попроще. Выпивоха-отец, ничего не добившийся в жизни. Его жена Шерин. Стройная, как лань, и веселая в молодости. А в пятьдесят — располневшая, ворчливая от опостылевшего быта и вечного отсутствия денег тетка. Платье в пол и завязанный на затылке восточный платок, скрывающий копну невероятно густых волос.
Её сыновья — три взрослых красивых раздолбая. Кровные братья. Не Танатос, Гипнос и Эфир. Никаких Мартинов и Эйденов в той вселенной. Обычные парни. Роб — младший из них. Старшие — бывшие двоечники, какие-нибудь барыги и отвязные хулиганы. Кутёж, мутные делишки и куча приводов в полицейский участок. Ноль тормозов. Девицы всех рас и национальностей. Ругань матери. На иранском. Чтобы только они понимали то, что она обо всем этом думает. Отчитывание с жестикуляцией, свойственной ближневосточным женщинам. Ругань-руганью, а им на всё пофиг.
Роб. Обычные мозги. Никакой гениальности. Никаких возможностей поступить в университет или колледж. Чем бы он занимался? Тачки. Его любовь к старым американским машинам. Он рассказывал о гонках NASCAR, чемпионе Джуниоре Джонсоне, моделях Форд.
Грэйвз — автомеханик. Любопытно было бы на него глянуть. Легкий загар от работы с машинами во дворе дома, вечно черные от машинного масла ногти и пальцы. Куча татуировок. Мрачный череп на фоне пламени, знаки анархии и хаоса.
Протирание стульев в школе. Тройки и двойки в табеле. Никакого интереса к учебе. Братцы, донимающие его в детстве разными злыми розыгрышами и научившие «всему» к старшим классам. Презрительное отношение к людям. Смесь замкнутости, грубости и страсти к бабам.
Правило Роба-автомеханика: никогда не подходить к девушке первым. Холодность и напускное безразличие. Да уж, испытано на себе, мать твою! Самомнение и гордость уровня космос. Девки, сами наведывающиеся в его гараж. Кто поразвлечься, а кто и с целью лишиться девственности.
Рваные джинсы, темные футболки. Похожий на стиль Роба-невидимки, только более брутальный. Наши с ним отношения. Какими они могли бы быть? Да огонь! Он, конечно, бросал бы короткие, ничего особо не выражающие взгляды в школе. Так, оценить ножки, грудь, лицо. Моя досада и жгучее желание захапать его!
Прекрасный ангел Делориан. Крылатая белая красотка. Одна из последних, выпуска восемьдесят третьего. Поиски папы по салонам штата и мой восторг от подарка. Роб. Его насмешливый взгляд с прищуром и едкая ухмылка на парковке. Тачка не в его вкусе. Черный Форд Мустанг шестьдесят шестого — его машина. Его страсть! Роб-механик дотошно, скрупулезно собирал бы «мечту» из частей разбитых в авариях и уличных гонках «жеребцов».
Эх! Роб-невидимка хотел оседлать такого. Но его папаша… Он собирался купить сыну какое-то барахло. Подержанную машину со средним пробегом. Никакой лихой езды. Неторопливое передвижение по городу. Неудивительно, что Роб тянул с получением прав. Его наверняка тошнило от одной мысли о том, что отец не спрашивает мнения. Легко может исполнить мечту, но не хочет.
Боже! Эта ничего не выражающая, постная мина Дональда Грэйвза. Монотонный голос. «Сын, эта машина хорошей комплектации. Первый автомобиль должен быть таким. Вот когда освоишься, я отдам тебе Кадиллак». Блин, всё надо «заслужить»! Преемственность поколений, традиции. И черный Кадиллак — гроб на колесах, подаренный с каким-то одолжением, что ли. Такой одобрительный кивок, мол, молодец, сын, ты откатался по правилам и соблюдал безопасность, забирай.
И тот клевый, притягательный Роб, предоставленный сам себе. Никаких ожиданий, что кто-то обеспечит, даст желаемое. Руки — золото.
— Что пялишься? Не нравится? — бросила бы я наглецу на той парковке.
Роб сел бы в Мустанг. Завел двигатель. И, не тронувшись с места, вдавил в пол педаль. Грозный, оглушительный рев на всю округу. Вибрация выхлопной трубы и запах бензина. Клубы белого дыма.
— Сколько в твоей кобыле силенок-то? — кинул бы он.
— Сто пятьдесят, а тебе-то что за дело? — бросила бы ему таким же тоном.
— Слабовата кобыла. Прям кляча.
— Иди ты, Грэйвз! Еще раз оскорбишь ангела, разобью твоего жеребца к херам собачьим! — напоказ огрызнулась бы я, закипая одновременно от обиды и влечения к нему.
