– Мне нужно посоветоваться об этом. Я не специалист в этой области. Прошу вас, пойдемте со мной. – Мы пересекли зал наискосок, миновали прилавок с жидкостями в разукрашенных разноцветных флаконах и подошли к занавесу из шариков на нитях. Я собрался было пройти за него, но торговец крепко ухватил меня за локоть и потащил назад: – Здесь не так дела делаются, – предупредил он. – Есть черта, которую мы не переступаем.
Он громко кашлянул. Сквозь занавес протянулась рука. Что-то неладно было у человека с кожей, однако времени разобраться, что именно, у меня не было: торговец положил на руку том Певзнера, и та скрылась. Несколько секунд, и рука вновь появилась: частички пергамента в пластиковых пакетиках были забраны.
Мы стояли, не глядя друг на друга, в ожидании окончания оценки. Я оглядывал зал, стараясь вычислить относительную нормальность собравшегося в нем народа (ну, некоторой его части), судя по тем странностям, какими люди занимались.
Оглядывая, заметил, как от прилавка возле чайного окошка к нам направилась какая-то парочка. Она держала в руках старинные деревянные часы, но, присмотревшись, я увидел на циферблате пять стрелок, а цифры были заменены странными символами, неравномерно расположенными по кругу. За нею следовал хорошо одетый мужчина (явно ее покупатель), ведший за собой по залу маленького ребенка, но сразу я не понял, что мужчина собирается предложить в обмен на часы. У ребенка вид был совершенно скучающий – так обычно все дети выглядят, попав на ярмарки всяких изделий и антиквариата. Малыша ничто не привлекало. Не было прилавков с игрушками или старыми компьютерными играми, чтоб посмотреть. Судя по цвету волос и чертам лица, мальчик был мужчине сыном. Ему было никак не больше восьми лет.
Эта троица подошла к нам. Я кивнул мужчине, а мой торговец кивнул женщине. Она кашлянула так же, как и он несколько минут назад, и так же сквозь занавес из шариков на нитях просунулась рука. За краткий миг, на который я вновь увидел ее, я понял, что беспокоила меня припухлость и белизна руки, к тому же она блестела, словно мокрая. Женщина отдала часы. Мужчина выступил вперед. Казалось, он нервничал. Рука просунулась сквозь занавес и нетерпеливо шевельнулась.
Мужчина подтолкнул ребенка вперед. Тот поморщился и раздраженно глянул на мужчину.
Белая рука вытянулась, по самый локоть выпроставшись из складок черного рукава. Схватила малыша за плечо и втянула его за занавес. Мальчик пискнул, но крик вдруг оборвался.
Невзирая на жару и сырость в зале, я почувствовал, как по спине холодок пробежал. Конечно же, мужчина и в мыслях не имел обменять собственного сына на часы? Это было бы безумием!
Я глянул на двух продавцов, но те стояли, будто одинокие пассажиры в ожидании автобуса, устремив взгляд в пространство.
Я посмотрел в зал. Никто не обращал внимания. Похоже, никто и не заметил.
Я должен был остановить это.
Прежде, чем кто-то успел меня остановить, я распахнул рукой занавес из шариков и прошел внутрь. Я искал мальчика и увидел его как раз на пороге двери. Почти не было времени смотреть по сторонам, я схватил мальчишку и потянул назад, но и того, что я успел увидеть, хватило мне для ночных кошмаров на всю оставшуюся жизнь.
Комнатушка было относительно небольшой, по двум стенам стояли составленные друг на друга стулья. Находились в ней пять-шесть человек, сбившихся в группу и выглядевших как-то очень странно. На них были длинные рясы с капюшонами. Были они ниже ростом, зато в ширину раздались больше, чем следовало бы, а из того, что удалось заметить сквозь дыры в рясах, складывалось впечатление, что все они кривоноги. Кожа у них (во всяком случае, в тех немногих местах, где мне ее было видно) была смертельной белизны, припухлая и влажная, как у личинок. Все они смотрели на меня во все глаза, упрятанные в белую опухшую плоть, так же потрясенно и с тем же ужасом, какие, должно быть, были на моем лице.
Впрочем, это было не самое худшее. Хуже всего было не столько очевидное, сколько то, что подразумевалось. В центре комнаты была дыра, достаточно большая, чтобы в нее провалился мужчина… или вылез из нее. Края у дыры были рваные, половые плитки были выбиты кверху, будто что-то снизу вломилось в комнату. У дальней стороны дыры, между нею и дальней стеной, пол был усыпан в том числе и скрученными от старости толстыми ветвями дерева-альбиноса. Там же увидел я и сложенные в кучу, похожие на цветную капусту овощи, только размерами они были с тыкву, а формой напоминали раздавленные головы.
И у них были глаза.
Понимаю, что увиденное мною было причудливой игрой света: просто пятнами грязи или плесени на шершавой белой поверхности, – только все это выглядело так, будто у них были глаза, и они на меня глазели.
Хуже всего было то, что глазели они не в гневе, не в ужасе и не в страхе. Выражение глаз было безразличным. Безучастным. И все же – злобным.
