– Мужики, хватит ругаться! Водка киснет от болтовни вашей… – сказал Жбан. – Давайте допивать, да домой пора…
Домой в тот вечер Иван Потёмкин пришёл поздно. И пьяный, конечно.
Включил видик, поставил кассету с записью своего батальона, когда к ним перед вторым штурмом Грозного приезжали артисты с концертом. Он вглядывался в лица своих солдат, под тогдашний шлягер «Крошка моя» месивших в танце с автоматами в руках липкую, как пластилин, чеченскую грязь, вспоминал, кто и где из них погиб – на Минутке, когда штурмовал её второй раз, под Ачхой-Мартаном, в Аргунском ущелье… Десятки простых русских лиц – мужики, солдаты, братья… Глаза застилали слёзы…
«Нет, к чёрту этот отпуск, поеду в батальон, – решил Иван. – Там всё ясно, там врага можно казнить…»
– Вань, – села рядом на диван жена. Прижалась тугой грудью. – Ну, прости ты меня, дуру, я же тебя люблю. – И заплакала. – Не могу я без тебя… – И пропела горячим шёпотом на ухо:
Иван не смог сбросить со своей шеи её тёплую руку, но всё же тихо сказал:
– Лицемеришь, дражайшая…
Утром Иван пошёл пить пиво. Вышел из подъезда – соседка со второго этажа, Маринка.
– Здравствуйте, дядя Ваня!
С Маринкой, яркой фигуристой блондинкой, был мальчонка лет двух, совершенно на неё не похожий. Иван знал, что Маринка сразу после школы вышла замуж и уехала в Израиль.
– Вот, вернулась домой, – сказала Маринка и грустно добавила: – Я там была чужая… Ладно, что сына отдали…
– А муж где? – спросил Иван.
– Давид там остался, с родителями…
«Вот ещё одна сломанная судьба», – подумал Иван, глядя на женщину.
– Да, глупая я была, – вздохнула Маринка. И вдруг с оптимизмом добавила: – Но теперь поумнела…
«Надолго ли… – подумал, глядя ей вслед, Иван. – Не головой ты привыкла думать, а другим местом…»
У подъезда помигала фарами проезжавшая мимо драная «копейка». Из окошка машины выглянул Фёдор Квасов, недавно дембельнувшийся командир их медбата. Когда-то, ещё в начале первой кампании, Квасов зашивал Ивану подраненную осколком мины ногу, с тех пор они и подружились. Иван вспомнил, как Квасов распекал перед строем своих подчинённых-санитаров: «Ну, пришёл к вам друг, ну выпили по сто граммов. Ну по двести! Ну на гитаре поиграли. Так нет, вам надо потом обязательно пострелять, да ещё трассирующими!»
– Далеко ли с утра, Иван Павлович?
– Да так, вышел погулять, пива попить. В отпуске я. Недолго, правда, десять дней дали.
– Поехали со мной, если не торопишься. Я тут один заказ выполню, и посидим. Только никаких вопросов, всё увидишь сам.
Заинтригованный, Потёмкин сел в машину. Приехали в один из микрорайонов города. Мурлыча песенку из репертуара группы «Дюна», Квасов достал из багажника саквояж (с подобным незабвенный Остап Ибрагимович работал гинекологом), и они вместе вошли в подъезд.
– Где? – тихо спросил Фёдор у открывшего дверь мужчины.
– Здесь, – так же тихо кивнул мужчина на дверь комнаты.
Фёдор тихо назвал сумму, мужчина согласно кивнул.
В комнате на столе со свечкой в скрещённых руках смиренно лежала старушка в стареньком ситцевом платье в горошек и в чёрных тапочках.
– Принесите мне, – деловито попросил Фёдор хозяина, – ведро, литровую банку и два целлофановых пакета. А это мой ассистент, – представил он Ивана мужчине, сыну усопшей старушки.
Требуемое было быстро доставлено, и хозяин оставил их наедине с покойницей. Фёдор достал из своего саквояжа мятый синий халат, какие носят грузчики в магазинах, длинный нож с отлично заточенным стальным лезвием, небольшую канистру, вылил её содержимое в принесённую хозяином банку, а потом ловко натянул на руки тонкие резиновые перчатки.
Не успел Иван закрыть глаза, чувствуя, что сейчас будет нечто ужасное, как Фёдор уверенно вонзил нож в живот старушки. Комната, несмотря на открытое окно, быстро наполнилась крепким гнилостным запахом. С трудом сдерживая подступающую рвоту, Потёмкин одной рукой зажал нос, другой прикрыл глаза, чтобы не видеть, как Квасов чайной чашкой вычерпывает что-то из живота покойницы и выливает в ведро.
Черпая, Квасов стал убеждать Потёмкина в острейшей необходимости его новой необычной профессии для людей:
– Бывает, что труп и через трое суток как малосольный огурчик, но чаще всего уже через три часа начинает портиться. Труп на труп не приходится, – философски изрёк Фёдор, – поэтому и надо его бальзамировать, чтобы все родственники могли приехать и к похоронам приготовиться по-человечески.
Краем глаза Иван увидел, как Фёдор по локоть запустил руку в живот покойницы.
– Вскрываю лёгкое, – комментировал он свои действия.
Содержимое банки – формалин, как понял Иван по запаху, – было вылито старушке через разрез в брюшную полость. Жидкость долго булькала, занимая объём в опавшем животе.
– Ну вот, смотри, как она сразу похорошела! – с гордостью сказал Фёдор, оглядывая плоды своего труда. – И лицо даже порозовело!
– Господи, неужели тебе не страшно? – удивился Потёмкин.
