– Ведите собрание!
– Товарищи коммунисты, поступила кандидатура…
– Я не могу, у меня самоотвод!
– Товарищ коммунист Вашкевич, вас никто не спрашивает!
Комбат встаёт, грузный, в майке, трусы семейные, синие:
– Ну что, товарищ Вашкевич, я вас поздравляю с назначением вас секретарём парторганизации. И смотри у меня, блять…
Замполит вдруг вспомнил:
– А кто протокол будет писать? Надо выбрать!
Комбат:
– Нехрен выбирать, вон Галиев был секретарём, а сейчас писарем будет при нём. Всё, заканчивайте.
Так партсобрание и провели.
Только выпили по первой, как к ним за столик, со своим стаканом и бутербродом с селёдкой, подсел отставник из их гарнизона майор Жбан. Толстенький, под стать фамилии, с длинным носом, ушки топориком. Прославился он на весь гарнизон как бабник, не пропускавший ни одной юбки, однажды выскочившим изречением «Если бы я был женщиной, я бы хуй изо рта не выпускал» и поэмой собственного сочинения, которая начиналась так:
Жбану, чувствуется, требовалось излить душу. Сбиваясь на ненужные подробности, отхлёбывая глотками водку, словно чай, он стал рассказывать, как его жена привела в дом какого-то работягу с наколками, они спят в открытую, и всё это на глазах дочерей.
– Что делать-то, мужики? – вдруг тихо спросил Жбан.
– В милиции был? – спросил его Выдрин.
– Участковый сказал, что пока нет тела, не будет и дела… Подрались с ним, так дал по рёбрам, что в больницу ходил…
Потёмкин хорошо знал эту пару. Благоверная Жбана была намного его младше, имела дочь от первого брака, жадные на мужиков глаза и не самую лучшую репутацию.
– Нехрен было вообще на ней жениться, Толя, – сказал Иван. – Она у тебя кто по национальности?
– Мать – русская, отец – какой-то кавказец.
«Хотя при чём здесь национальность, – подумал Потёмкин. – И наши дуры на любую подлость способны…»
– Да, надо жениться только на своих, – с огорчением протянул Жбан. – Вот у моего старшего брата дочь, дура, вышла замуж за какого-то дагестанца и живёт теперь там, как в гареме. Внук его уже не наш… И я дочь свою теперь потерял…
– А у меня, мужики, дочка вообще за египтянина вышла, – сказал грустно Выдрин. – В турпоездке была, он её окрутил, теперь вот внук у меня – египтянин! Скоро год будет мальцу…
«Так вот и размывается русская нация… Сами мы дурак на дураке, а бабы наши вообще дуры», – подумал Потёмкин, закуривая беломорину.
Иван вспомнил, как на партсобрании, только их вывели из Германии, они обсуждали этого Жбана, тогда ещё капитана, за аморальный образ жизни: бросает жену и женится на другой.
А Толя сидит:
– Товарищи коммунисты! Она жрать не готовит! Я вот из Германии вышел, а она ковры, тряпки собрала и в Москву отвезла…
– Это не является основанием для развода, нужно воспитывать её!
Жбан снял ботинок, палец из дырявого носка торчит.
– Вы видите, как я хожу?!
– Товарищ Жбан, вы тут не ёрничайте, спрячьте свой большой палец!
Проголосовали объявить ему выговор, обязать восстановить отношения с женой.
Когда собрание закончилось, Жбан выдал товарищам-коммунистам:
– Хрен ей!
– Надо же жену воспитывать!
– Какое, на хер, воспитывать?! Она спит с другим, все вещи уволокла, а я её буду воспитывать?!
Сзади за столиком, склонившись друг к другу, перетирали что-то своё четверо в кепках, надвинутых по глаза. Вдруг один из них крикнул громко и с вызовом:
– Да я вор! У меня четыре ходки, а ты – чмо!
Иван невольно оглянулся. «Это он гордится, что вор?» – ударило Потёмкину в голову.
Иван встал, подошёл к парню.
– Ты – вор? И этим ещё и гордишься?
– Мужик, хиляй отсюда… Заглохни, я сказал…
Потёмкин ударом в ухо свалил парня, тот улетел вместе со стулом. Трое его дружков вскочили. Потёмкина схватили сзади за руки Выдрин с Рыжовым.
– Иван, угомонись!
Трое «пацанов» не решились заступиться за своего дружка, а тот, быстро вникнув в ситуацию, на четвереньках пополз к выходу.
Буфетчица сделала музыку погромче.
загремело в динамике.
– Чего ты вдруг вскочил-то? – спросил Ивана Рыжов.
– Ненавижу эту сволочь… Паразиты, убивать надо на месте… Ладно, лучше расскажи: как ты из политработников в попы попал? – спросил Иван у Выдрина.
– В госпитале, когда после контузии лежал, я с Богом разговаривал…
– Чего-чего? – переспросил Иван. – С Богом?
– Ну да… Он сначала меня спросил: «Сколько тебе лет? Рано, в семьдесят восемь, ко мне. На тебе нет грехов». – «Да как нет? На каждом человеке грехи!» – говорю.
– И как же он выглядел? – усмехнулся Иван.
– Как дымка, как туман. Я стою перед ним, как на облаке, чувствую, что во мне веса нет, ещё пытаюсь на себя посмотреть, но не вижу, а чувствую, что у меня руки, ноги, я невесомый. А он метрах в трёх-пяти от меня – светящийся шар, но это не огонь, не солнце, а что-то вроде плазмы. И в этом шаре я вижу лицо – глаза, нос.
