– Что он тебе сделал конкретно? – показал глазами Иван на всё ещё лежавшего, скорчившегося в клубок мужчину.
– Да надоело на них смотреть! Как ни придёшь на рынок, одни чёрные торгуют!
– А тебе кто не даёт? Торгуй!
– Я? Торговать? Вот ещё… Они свои цены устанавливают, у наших деревенских товар по дешёвке силой скупают и перепродают. Да вы что, дядя, с луны свалились вообще-то?
Потёмкин задумался. У «студента», наверное, тоже своя правда. Но бить из-за этого кого ни попадя?
– Ладно, иди отсюда, – сказал он парню.
Иван помог подняться избитому.
– Откуда?
– Из Ташкента. На стройке работаю.
– Из Ташкента… Друг у меня там жил, в школе учителем работал. А потом ваши выжили, квартиру почти задаром отдал, сейчас у сестры в Москве в коммуналке, вчетвером в одной комнате. А теперь вы и сюда следом приехали… Что там-то без русских не живётся? Теперь мы вам ведь не мешаем!
– Работы нет. Платят мало. Жену надо кормить, двое детей.
– Эх, парень… Ехал бы ты на родину да наводил там порядок, а то ведь здесь так и будут бить…
Иван вспомнил своего русского ташкентского приятеля и чертыхнулся. Не любил его Иван. В конце восьмидесятых этот Эдик был ярым горбачёвцем, в КПСС вдруг вступил, в девяносто первом резко сменил ориентацию – Белый дом защищал, потом новая любовь занесла его в Ташкент, а когда узбеки создали ему там «уют», вернулся в столицу. Раз в год, почему-то обязательно перед Новым годом, Эдик считал своим долгом приезжать к Ивану в гости, чтобы вспомнить молодость. Каждый раз при этом Эдик заводил разговор о Боге, религии – в Москве он вступил в какую-то евангельскую церковь.
Два или три года Иван терпел эти его занудные разговоры, для приличия даже разглядывал религиозные газеты и журналы, а потом, когда до него наконец-то дошло, что Эдик просто хочет привлечь в церковь и его, просто и по-армейски чётко послал того на три русских буквы. Тех, кто служит Богу, Потёмкин не любил, считая либо мошенниками, либо невежами.
Как-то, ещё в первой кампании, Потёмкин отвозил в Козельск труп погибшего солдата, и после похорон вместе с офицером из военкомата пошли в церковь, в Оптину пустынь. Вокруг аналоя вереницей ходили священники в дорогих рясах, махали кадилами. Народу в храме было много. Иван встал рядом с молодой и красивой женщиной с хорошей грудью и невольно обратил внимание, что священники, проходя мимо, поглядывают именно на неё, а не на старух рядом.
– Это наш бывший кап-два, – прошептал Ивану на ухо офицер из военкомата. – А за ним – кап-один, командир подводной лодки…
После службы вышли из храма, и офицер рассказал:
– Когда на флоте после распада Союза сокращения начались, кто-то из наших курсы окончил и здесь оказался, вот помаленьку и перевёл сюда сослуживцев… А что, такая же служба…
Потёмкин спорить не стал: у дверей церкви это было бы глупо, да и бесполезно. Тем более что предстояло перекусить с этой братией в столовой обители. Похлебали какого-то дешёвого постного супчика… Надеялся, что хоть кагору нальют по стакану – так и не налили.
«Братия хренова…» – мысленно ругался Потёмкин.
Вечером, после молчаливого ужина, Иван сказал жене:
– К матери надо съездить, на родину…
Дома, в деревне, Иван Потёмкин не был больше года – как похоронил отца. Матери писал редко: не любил это дело. Да и что писать, расстраивать: отца с фронта в Отечественную ждала, а теперь вот ещё и сына с чеченской войны. Последние письма матери удивили: сначала написала, что приснилось, как китайцы по деревне ходят («Сроду их не видала, как могли присниться?» – не понял Иван), а потом, что бывший их колхоз купили китайцы («Ну это уж вообще ни в какие ворота: какие там китайцы, в нашей-то вологодской глухомани?..»).
Собрался Иван быстро – покидал в сумку рубашки из шкафа, сунул две пары чистых носков, взял из ванной мыльно-рыльные принадлежности – и в гараж: с женой прощаться не хотелось, а дочка с утра была в садике. Его старенькая «пятёрка» завелась, на удивление, с полпинка. Прогрел мотор, заправился на выезде из городка – и вперёд, на север.
После МКАД пейзаж за окном сменился быстро: вместо рекламных щитов и роскошных особняков новых русских всё чаще стали попадаться бескрайние, заросшие кустами да сорняками поля и заброшенные деревеньки с потемневшими от времени и дождей шиферными крышами.
«Эх, Россия… – вздохнул Иван, глядя на железные прутья пустого купола старой церкви, показавшейся в стороне. – А где же, вообще-то, народ? Неужели все вымерли?» В сёлах, которые он проезжал, изредка попадались сидящие на лавочках у домишек старушки, а чаще у дороги просто стояли вёдра с картошкой да банки с огурцами.
Включил радио, Расторгуев запел, и, как нарочно, тоже тоску:
У какой-то деревеньки Ивана тормознул робко поднявший руку мужичонка. Потёмкин открыл ему дверь:
– Садись!
Одному ехать было скучно.
