Иван вспомнил, каким работящим – золотые руки – был Колька всего-то несколько лет назад. Сколько домов по волости обшито его руками, сколько одного лесу нарубил-настрогал за эти годы…
– Мам, не спрошу: много ли народу померло за зиму по сельсовету?
– У нас в деревне – Агнея Пышкарова да Ваня Платонов.
– Дядя Ваня Платонов? Ему же сносу не было!
Иван вспомнил, как ещё года три-четыре назад говорил с ним, когда тот косил у них в лугу за баней. Мужик был как кряж, за зиму один телёнка съедал да картошки мешков пять.
– Да, ещё ведь Серёга Чудинов умер, в июне. От рака.
– Да ты что?! Какой здесь может быть рак? На таком-то воздухе и природе? Он же меня на три года младше!
– Так ведь как ушла от него баба-то, пить стал всякую дрянь да курить не переставая. Вот и помер, долго ли…
Утром после чая Иван засобирался:
– На кладбище, мама, съезжу. Отца надо проведать…
Пока искал в шкафу на сарае краску-серебрянку и кисточку, оградку покрасить, услышал, что в избу опять кто-то пришёл. Услышал женский голос, слов было не разобрать.
– Кто приходил-то, мама? – спросил Иван, переступая порог.
– Да Агнеюшка, соседка. Луку спрашивала…
– Что, у неё луку нет? – удивился Иван и подумал: «Как в деревне, в хозяйстве, может не быть луку?!»
– Не только луку, они нынче опять картошку не сажали. Каждый день и ходит: то ей морковки дай, то сахарку, то мучки, за всякой мелочью идёт. У самой загорода – как поле, а всё крапивой заросло.
Иван хорошо знал эту соседку с детства. Век не рабатывала, даже в колхозное время, девчонку нагуляла с каким-то трактористом, та выросла, съездила ненадолго в Москву, на трамвае будто бы работала, вернулась и ещё двух ребятишек в подоле принесла, от таких же молодых трактористов. Ребятишек Марютка (так звали эту беспутную девку) сдала в городе в детдом, а сама так и проживала вместе с маткой в своём доме и летом, и зимами. Кормились тем, что дадут старушки в ближних деревеньках. Сажать хоть что-нибудь в огороде обеим было лень. Летом Марютка, распустив волосы, задумчиво ходила по заросшим травой грядкам и поглядывала то на облака, то в окна Потёмкиных – не приехал ли кто-нибудь в гости.
– Мама, и зачем ты её приваживаешь, эту лентяйку? – спросил Иван.
– Да и как не дать? Начнёт по деревне говорить, что вот луковицу ей пожалела…
Скрипнула дверь на крыльце. В избу вошла Агнеюшка – с хитрыми глазками, в давно не стиранном переднике, в старых, с заплатами катаниках.
– Мне бы, Александра, ещё морковинку для супчика-то, забыла спросить…
– Тётка Агнея, – строго начал Иван. – Ты кончай сюда ходить попрошайничать, у больной-то старухи. Морковку, лук и картошку свои надо иметь! Не в городе живёшь! Ещё раз здесь увижу – морковку эту знаешь куда тебе воткну? Не посмотрю, что старая…
Агнея, поджав губы, ушла за порог. Скрипнула дверь на крыльце.
– Зря ты так, Иван, – сказала мать. – Будет теперь по деревне трещать, что вот какие мы жадные, морковки ей пожалели!
Не любили Потёмкины семейство этой Агнеи издавна, почти исторически: в Гражданскую её отец, которого до конца дней звали Миша-комбедчик, немало насолил хорошим и, главное, работящим мужикам.
По дороге на кладбище Потёмкин купил в магазине у церкви бутылку, плавленых сырков да хлеба. Удивился, разглядывая ассортимент, что на прилавке лежат пакеты с молоком.
– А это откуда? – спросил продавщицу.
– Из города возят…
Дед бы в гробу перевернулся, если бы узнал, что теперь молоко не из деревни в город возят, а наоборот.
– Одна корова на три-четыре деревни… – добавила, вздохнув, продавщица.
Вышел из магазина – у порога мужик знакомый, трясётся с похмелья.
– Здорово, – подал Иван ему руку. – Живой?
– Я-то живой, а Серёга Смирнов помер…
– Как Серёга Смирнов помер? – опешил Иван. – Когда?
– Под Новый год. Руки отморозил, гангрена началась. Я к нему пришёл – мясо отваливается. Знаешь, как он стакан держал? – Мужик показал.
«Серёга умер…» – не укладывалось в голове у Потёмкина. Они были друзья детства, встречались каждый раз, как Иван приезжал домой в отпуск. Несколько лет, как развалился колхоз, Серёга не работал, если не считать, что сена накосит какой-нибудь старухе или дров нарубит. Жил на материну пенсию. Пока мать была жива, ещё как-то держался, а умерла – совсем слетел с катушек: пил, пил и пил и за жизнь не держался.
«Эх, Серёга…» Потёмкин с трудом сглотнул горькую слюну. И вспомнил их последний разговор. «А у меня смысла жизни нет», – грустно сказал тогда Серёга. Жена от него ушла лет десять назад – переехала жить в соседний район с каким-то трактористом и дочерей забрала. Работы в деревне нет, зимой вообще хоть волком вой.
– Я ему скорую вызвал из района, приехала, а он не дался врачам, не хотел в больницу. Ему жить было незачем, так я его понял… А дай мне, Иван, десять рублей…
Потёмкин машинально, всё ещё отказываясь верить в эту нелепую смерть друга, подал десятку. Мужик быстро нырнул в открытую дверь магазина и вышел ровно через секунду, словно пузырёк «Тройного» ждал его на прилавке.
– Ну, я пойду, а то… – Мужик показал рукой себе на голову: болит, дескать.
