Писем от сына не было, я написала в штаб полка, оттуда прислали бумажку, что Вадим жив. Потом командиры сказали, что сын пропал без вести. Поехала в полк… Один из солдат на фотографии узнал Вадима и рассказал, что он погиб ещё в январе, когда бэтээр из их роты попал в засаду. Погибли все трое. В части я с ужасом поняла, что никто из командиров даже не предпринимал попыток выяснить обстоятельства гибели этой группы, найти их тела. Проще всего было сообщить, что пропали без вести. Что они и сделали.
Месяц искала место гибели сына… В одном посёлке под Грозным местные жители рассказали мне, что здесь в овраге сорок дней лежали, чуть прикопанные, тела троих русских солдат. Сколько раз люди обращались в комендатуру, чтобы приехали и забрали их – ноль внимания. Потом уж кто-то из местных остановил какой-то проходящий бронетранспортёр, и на нём убитых отвезли в Моздок. А в Чечне никто из военных и пальцем не пошевелил, чтобы нам помочь…
Женщина замолчала, достала платок, стала вытирать слёзы…
– Ну, Лида, успокойся…
Первая женщина – Людмила Васильевна, как узнал из разговора её имя Потёмкин, – продолжала свой рассказ:
– Помню, в Моздоке уговорили вертолётчиков взять нас с собой до Ханкалы. Летели вместе с контрактниками, они все пьяные в дугу, и на нас с такой бравадой: «А вы зачем в Чечню?» – «А вы зачем? – отвечаю. – Убивать очень хочется или быть убитыми?» Как ни просились в Ханкале взять нас с колонной в Грозный, ни в какую, дорога так обстреливалась, что носа не высунешь.
В Ханкале переночевали в вертолётном полку. Всю ночь стрельба, бухает тяжёлая артиллерия, «Грады» стреляют так, что вагончик подпрыгивает, сполохи по всему небу, слева Аргун горит, справа – нефтехранилища в Грозном. В Ханкале к штабу нас не подпустили даже близко. Потом всё же направили в казарму, где разместились матери, разыскивающие своих детей. Многие жили здесь давно, со всей страны. Такое рассказывали – жутко слушать… Обменялись фамилиями, фотографиями разыскиваемых солдат.
То и дело ходили все в комиссию по розыску военнопленных. Возглавлял её какой-то полковник. У него был такой ритуал: каждый день в шестнадцать часов выходит из штаба к мамам и сообщает, что ничего нового нет, но, как только что-то узнает, сообщит. Однажды в этой комиссии какой-то офицер нам сказал, что мы плохо воспитали своих детей, раз они не пишут столько времени.
Из Ханкалы, пока мы там были, каждый день по пять-шесть вертолётов с убитыми солдатами, улетали, и лётчик говорил, что бывает до шестидесяти трупов в вертолёте. А сейчас двадцатилетний парень без ног, спивается напрочь на глазах… Другой пришёл из Чечни – и ему человека убить, что клопа на стенке раздавить…
– Извините, но я больше не могу слушать, надо перекурить, – поднялся Потёмкин и вышел на улицу.
Пошёл, глубоко вдыхая табачный дым, к вокзалу Моздока. У здания – одни патрули. Пассажиров практически нет. От офицера патруля Иван узнал, что движение по железной дороге на Гудермес открыто.
– Но желающих путешествовать на поезде, впереди которого платформа с песком на случай подрыва пути, немного, – добавил лейтенант.
Потёмкин зашёл в вокзал – ни души. Вспомнил, как летом девяносто пятого, когда уезжал домой… Тогда он ехал вместе с подполковником Коневым, заместителем командира полка. Денег на билеты не хватило. Собрали тушёнку, что брали с собой, пошёл к начальнику смены кассиров на вокзале. Рассказал ситуацию, положил на стол тушёнку, деньги, что были. Женщина долго смотрела, вздыхая, потом говорит: «Иди к кассе…»
Потом, за год до начала второй кампании, Потёмкин снова встретил случайно Конева, и тот ему рассказал о своей жизни за это время:
– Приехал на старое место службы, а должность мою сократили. Командующий армией говорит мне: «Плохо ты воевал, грубил. Увольняйся!» Отправил в округ своего зама по воспитательной работе, как я воевал. Генерал Трошев, когда узнал об этом, сказал им: «Вы сошли с ума! Отдайте его мне!» В конечном итоге девять месяцев числился командиром танкового взвода. Надо было как-то жить – продавал машины, таксовал. Раз пять ездил в Москву на беседу в отдел кадров – «Нет для тебя ничего, все вакансии заняты!» Наконец в марте тысяча девятьсот девяносто шестого был назначен командиром танкового полка в Дзержинске. Командовал полком, потом дивизией. В Академию Генерального штаба не пустили – лишний!
Иван Потёмкин вспомнил, как тогда уезжал из части солдат-срочник родом с Сахалина. Уезжал он по ранению. Солдатам-срочникам билет на самолёт был не положен, а на поезде он на остров никак не попадёт. «Ничего не знаем, – сказали ему в финчасти, – вот тебе проездные…» Тот стоит и плачет, бедолага. Выдали ему деньги за восемь месяцев службы в Чечне, но их не хватило даже на билет на самолёт. Купил он билет только до Москвы… Он ещё к нему домой заезжал за деньгами. На Сахалине как раз было землетрясение, ему так хотелось попасть скорей домой…
