Дембелей мы сразу осадили. Прекратили традицию, чтобы им молодые котелки мыли. Очень сложно было сформировать в роте такой коллектив, чтобы было взаимное доверие и не было бы страха друг друга. Сразу договорились: никакой ругани в роте. Как только кто-то начинает орать – высылать за палатку. Вообще запретили все конфликты. Считаю, очень важно, что показали срочникам, как мы обращаемся с офицерами: называем их только на «Вы», «товарищ лейтенант». Никакой фамильярности! Хотя многие офицеры были намного младше нас, контрактников. Разрушим субординацию – дисциплины вообще не будет. И это отношение к офицерам все приняли!
В первые дни меня удивило, как командир роты матом разговаривает с дембелем, и тот ему так же в ответ. Я подхожу: «Товарищ капитан, в моё время службы офицер мог выругать солдата матом, но я себе представить не могу, чтобы дембель ответил офицеру матом даже полушутя. Любой такой дембель трое суток потом скакал бы по горам с рюкзаком камней, ломом и киркой копал себе окоп. Это немыслимо было, чтобы я, сопляк, мог ответить офицеру матом! Вы же присаживаетесь с ним вместе на две дырки! Вам будет сложно потом».
– Молодец, старшина! – сказал Потёмкин. – Некоторые проблемы скорей к замполиту, но в целом согласен с тобой полностью. Учту, всё посмотрю. Я же только что из отпуска, да и вообще в батальоне недавно. А родом откуда, старшина?
– Казак. Донской, – кратко ответил боец.
«Первый раз встречаю здесь казака… – подумал Иван. – Все бы вы такие были, воевать можно…»
Дни шли за днями. Почти каждый день майор Потёмкин лично провожал группы на задания. Проверял снаряжение, оружие. Старался не смотреть парням в глаза: они уходят, может быть, на смерть, а он здесь остаётся. Безжалостно гонял группы, которые готовились на боевые. Старался не упустить ни одной мелочи. Пока в батальоне, на удивление, обходилось без потерь, даже «трёхсотых» ни одного. Но Иван понимал, что потери неизбежны: гул и грохот по сторонам, да и пулемётная стрельба, с каждым днём усиливались.
Его сын, лейтенант Александр Потёмкин, эти дни охотился за «духовским» миномётом, который задолбал целый мотострелковый батальон. Миномёт начинал работать почему-то ровно в семнадцать часов, обстрел вёл всего по несколько минут, и так несколько дней подряд. Засечь его никак не удавалось. К семнадцати часам в батальоне жизнь замирала, свет вырубали, всё переставало двигаться. Бойцы сидели в окопах, молясь и гадая, куда попадёт мина.
«Целый батальон задрочил, сука», – ругался комбат, обратившись к разведчикам. Выполнить задание – найти и уничтожить этот миномёт – выпало сразу двум группам, в том числе и лейтенанта Потёмкина. Пропал он на целую неделю. К удивлению Ивана, его Сашка вернулся живым и здоровым, а то он начал уж беспокоиться.
– Приезжаем в батальон где-то за полчаса перед обстрелом, – рассказал Саша. – Там все уже на корточках бегают. Приказал своим: «От машины не уходить, быть здесь начеку». Комбата пехоты искали долго – палаток нет вообще, голое поле! Пехота так врылась в землю из-за этого миномёта, что палатки закопали по самые шпили. Смотрю – вспышка взрыва впереди. Идём дальше. Слышу – мина свистит, падаю. Вдруг под ногами откидывается люк из земли: «Стой! Кто идёт?» Это пехота в землю зарылась, как кроты. «Разведка пришла!» – «А мы вас давно ждём. Что ж вы так, под обстрел приехали?» – «А где ваш комбат?» – «Здесь, здесь».
В предбаннике палатки часовой с автоматом. Захожу – деревом всё обшито, как в блиндаже, и темно. «Держитесь за меня – и вперёд!» Часовой провёл меня дальше. Захожу – в тамбуре радист сидит, вижу чайник, ещё двое часовых, за пологом свет пробивается. «С оружием нельзя!» – «Так я и есть оружие, меня раздевать надо полчаса, на мне всё стреляет. Доложите, что командиры разведгрупп прибыли». Часовой докладывает. «Ну что? Можно?» – «Можно, с оружием». И откидывает полог.
Я минуту стоял, не шевелился. Думаю: мне приснилось или меня убило и я на том свете? Палатка армейская, а по стенам ковры, наверху громадная люстра горит ярким светом, стоит огромный телевизор, на полу белый пушистый персидский ковёр, прозрачный столик, большой дубовый стол с резными стульями, кожаный огромный диван, стенка стоит из морёного дуба, на полках хрусталь. Везде мягкие игрушки. Сразу видно: подарки от нищего, но благодарного чеченского народа.
В углу сидит здоровый уставший мужик в ярком халате с винни-пухами, в тёплых домашних тапочках, и выставил забинтованную окровавленную ногу. На столе пульт, по телевизору – мультики американские. Стою и соображаю: «Куда я попал?» А наверху обстрел идёт. По забинтованной ноге понял, что это комбат: солдаты рассказывали про его ранение.
