Следует ли удивляться сегодня, когда самое незначительное отклонение от священных текстов расценивается как предательство, что еретика, высмеивающего антропоморфизм божества, чудеса и таинства церкви и настаивающего на такой же документальности Священного Писания, как трудов Гесиода или Геродота, отлучили от синагоги? Может ли такая могущественная организация, как церковь, одобрить предположение, что книги, считавшиеся священными, являются просто-напросто творчеством палестинских пастухов?
Словом, амстердамская синагога, стремясь доказать свою непричастность к «подрывной деятельности», решила наказать «подрывной элемент» в своих собственных рядах. Жертвой этой политики стал благороднейший философ и один из самых порядочных людей, которые когда-либо появлялись в иудейской истории.
Мы предписываем, говорилось в тексте «великого херема», чтобы никто не имел с ним устного общения и не проявлял к нему никакого расположения, не пребывал с ним под одной кровлей, а также не читал ничего, написанного им.
В 1660 году Спиноза поселился в Рейнсбурге, деревне около Лейдена, убежище изгнанных еретиков. Там под впечатлением от постигшей его кары за вероотступничество он написал «Трактат об усовершенствовании разума» — завуалированную автобиографию, где на первых же страницах содержится признание, как трудно было ему принять решение искать собственного Бога. В жизни, писал он, всех привлекают три вещи: богатство, слава и чувственные наслаждения. Сущность власти в том и состоит, что одним она предоставляет эти блага или отказывает в них другим. Противоречия между требованиями власти и личной порядочностью выдвигают на первый план вопрос, насколько ценны эти блага.
При более глубоком рассмотрении они оказываются далеко не столь привлекательными: порождают постоянное беспокойство, ибо если они есть, то появляется чувство неудовлетворенности их количеством, а если они утрачены, то «возникает величайшая печаль». Таким образом, блага, которые вселяют в вас попеременно то надежду, то страх, не располагают тем качеством, которым должна отличаться наивысшая ценность, — они не обеспечивают вам покой.
Каково же тогда подлинное человеческое благо? И уж совсем в духе экзистенциализма Барух Спиноза отвечает: быть самим собой. Но он не был бы философом, не добавив к этому: «Любовь к вещи вечной и бесконечной питает дух одной только радостью, и притом непричастной никакой печали; а этого должно сильно желать и всеми силами добиваться».
Достиг ли Спиноза такой радости? Он убеждает, что достиг. Овладев этой насущно необходимой истиной, он стал испытывать душевное спокойствие, сначала периодически, затем все чаще и чаще, пока, наконец, эта безмятежность духа, свойственная пророкам и святым и именуемая божественной благодатью, не утвердилась в нем навсегда: «Свою жизнь я стараюсь проводить не в печали и воздыханиях, но в спокойствии, радости и веселье, поднимаясь с одной ступеньки на другую, более высокую». Мыслью о душевном спокойствии пропитана переписка Спинозы, и оно является, в сущности, основной темой его шедевра — «Этики».
Но, по правде говоря, он слишком уж сильно подчеркивает это спокойствие. Он действительно умел владеть собой и проявлял высокое благородство в своих поступках. Однако несмотря на все это, у Спинозы можно встретить чувство гнева, которое испытывает всякий порядочный человек, когда подвергается оскорблениям. Можно ли выдумать большее зло для государства, восклицает он в «Богословско-политическом трактате», чем то, что честных людей отправляют как злодеев в изгнание потому, что они иначе думают и не умеют притворяться? Что пагубнее того, что людей считают за врагов и ведут на смерть не за какое-либо преступление или бесчестный поступок, но потому что они обладают своеобразным умом…
В 1673 году Спиноза получил приглашение занять кафедру философии в Гейдельбергской академии. Приглашение содержало гарантию полной свободы, но также предостережение, что он не должен злоупотреблять ею для потрясения основ религии. Отклоняя предложение, он не без иронии писал: я не знаю, какими пределами должна ограничиваться предоставляемая мне свобода, чтобы я не вызвал подозрения в посягательстве на публично установленную религию. Ведь раздоры рождаются не столько из пылкой любви к религии, сколько из различия человеческих характеров или из того духа противоречия, в силу которого люди имеют обыкновение искажать и осуждать все, даже и правильно сказанное.
Между тем, окруженный собаками, птицами и кошками, он продолжал влачить жалкую жизнь шлифовальщика стекол, дыша пылью и наживая туберкулез. Питался он очень скудно. Завтрак ему заменял стакан вина, ужин — беседа с хозяином. Его от природы слабые легкие не могли долго выдержать этого.
