Спиноза скончался в возрасте 45 лет. Он прилег от слабости в мансарде — и отошел в вечность, в бесконечную систему вещей, о которой постоянно размышлял. Его похоронили в общей могиле. Он никогда не отступал от реальной действительности, не позволял себе никаких метафор, и последние слова его «Этики» говорят нам, что всё прекрасное так же трудно, как и редко.
Под собственным именем он опубликовал единственную книгу — «Основы философии Декарта», — и вообще считал, что имя не должно отягощать произведение.
Для того чтобы правильно понять Спинозу, следует заметить, что, подобно Сократу, он был человеком сильных чувств, которые он большим усилием воли подчинял контролю разума. Свидетельство тому — пятая часть «Этики», прославляющая власть ума над эмоциями. Здесь дан самый глубокий анализ природы человека, какой когда-либо имел место до Фрейда, работу которого она отчасти предвосхищает. Но, в отличие от Фрейда, Спиноза преувеличивает как господство разума над аффектами, так и возможность сведения всех чувств в рациональную систему.
Антропология Спинозы — это, прежде всего, рабство человека у собственных страстей. Четвертая часть «Этики» так и называется: «О человеческом рабстве, или о силах аффектов». Нет, люди не свободно выбирают свои страсти. У большинства последние настолько заполняют все их сознание, что полностью лишают их свободы воли, уподобляя камням, выпущенным из пращи.
Раз человек является частью природы, то он подчиняется ее законам; при этом человеческая способность весьма ограничена, и ее бесконечно превосходит могущество внешних сил.
Дух тем лучше понимает себя, чем больше он понимает природу и, чем лучше он понимает порядок природы, тем легче может удержать себя от тщетного.
Итак, добродетель суть действие по законам природы (а не вопреки им). Отсюда, в частности, стремление к самосохранению (первое основание добродетели). Для Спинозы желание — творческая и позитивная сила. В отличие от Платона, он не противопоставляет культуру и волю, а выводит первую из второй. Подчинение страстям — разновидность рабства. Только ум делает человека активным, только могущество разума, присущего немногим, дает им свободу. Благодаря уму, человек воздействует на природу, а не только подчиняется ей. Сторонник интеллектуального аристократизма, Спиноза действительно отрицает свободу воли большинства неразумных, оставляя ее лишь немногочисленной элите духа. Неразумие массы представляется ему имманентным и неизменным ее свойством: «Избавить толпу от суеверия так же невозможно, как и от страха». Хотя толпа, vulgus, приобретает здесь этический, а не социальный оттенок, это не смягчает его пренебрежения к ней и к ее неспособности возвыситься до Знания, и, следовательно, Свободы.
Как и автор «Левиафана», автор «Богословско-политического трактата» видит эгоизм, неразумность и вожделение толпы, внушающих тем больший страх, чем человек коварнее и хитрее по сравнению с животным. В сущности, это тождественно бэконовскому «человек человеку — волк». До Руссо остается еще столетие, а Спиноза уже предостерегает от природного права и естественного состояния, свободного от морали.
Нет, он не мизантроп и не пессимист. Хотя пороки будут существовать доколе есть люди, их надо не оплакивать, не осмеивать, а познавать, ибо познание — путь к управлению. Спиноза много бьется над вопросом, как сочетать индивидуальные, почти всецело эгоистические и разъединяющие интересы каждого с общественным интересом. И хотя он понимает, что путь к свободе весьма труден и открыт для немногих, его мечта — общество, где каждый мог бы жить по общему решению всех.
Такая была эпоха: вера в спасительную силу знания не обходила даже Благословенных. Барух-Бенедикт верил в то, что знание способно укротить чувство, сделав его наименьшей частью души, и в то, что можно математически обосновать не только этику, но и авторитет церкви (он приглашал Бурга осуществить эту идею).
Однажды у него спросили: откуда он знает, что его философия истинна. Оттуда же, ответил он, откуда известно, что сумма углов в треугольнике равна двум прямым.
«Опьяненный логикой мира, он дал логику без мира».
Это не совсем так. При всем своем пиетете к разуму, он не преувеличивал власть интеллекта над страстями, которую так упорно отстаивало Возрождение. Рационализм Спинозы представляется мне рационализмом с человеческим лицом. Вопреки математической форме изложения своих идей, он был весьма далек не только от математических методов, но и от логики.
Хотя он полагал, что можно окончательно и абсолютно познать мир и что он сам уже близок к этой цели, знание было для него благодатью (beatitudo), спускающейся с небес. Эту благодатную вершину знания Барух Спиноза именовал scientia intuitiva, а чувство, вызванное интуитивным озарением, — высшим счастьем, которое и есть любовь к Богу.
