Он не был бы Спинозой, если бы не чувствовал, в какую пропасть толкает человека его время, уже начавшее работать на просвещенческую идею человеческого суверенитета. Отсюда его утверждение о целостности мира и иллюзорности отъединения человека от мира. Высшую мудрость и истину он видел в сознательном преодолении этой иллюзии и в воссоединении отступника с божественно-разумным мировым целым. Видимо, подсознательно чувствовал и страшился результатов начатой работы.
Спиноза был уверен, что мораль связана с наукой и научно обоснуема. Видимо, он исходил из этики таких, как он сам. И по этой причине собственным опытом поверял свою этику, как это в наше время делали Швейцер и Ганди. Легко себе представить то негодование, которое вызвала бы в нем наука века концлагерей и геноцида.
Терпимость, снисходительность и широта его этики порождены плюралистической идеей совершенства и необходимости всего сущего, представлением о мироздании, независимом от конечных причин и конечных целей, в котором «зло» имеет такое же право на существование, как и «добро».
Хотя Спиноза более ста лет оставался в безвестности — так, как это затем повторилось с С. Киркегором, — его идеи множественности и отсутствия целесообразности снискали себе огромное число приверженцев. Гёте распространил их на искусство. Кант — на духовное созерцание. Истинный художник, скажет позже Веймарский Громовержец, не задумывается о воздействии своего творения на мир. Он творит точно так же, как и природа, когда она создает льва или колибри.
В учении Спинозы можно найти зародыш шеллинговского тождества объективного и субъективного; кантовского благоговения перед природой; бергсоновской интуиции; толандовской субстанции как причины самой себя; гегелевского представления о мышлении и свободе, как постигнутой необходимости; фейербаховского антропологизма, истолковывающего человека как часть бытия. Не удивительно, что Шопенгауэр называл выходцев из Тюбингена неоспинозистами, а один из этих выходцев в «Лекциях по истории философии» согласился: «Быть спинозистом, это — существенное начало всякого философствования».
Человековедение Спинозы лишено следов утопизма и регламентации. Его первое требование — брать людей такими, какими они являются в действительности, со всеми их пороками и недостатками, эгоизмом и стремлением к самосохранению. Только изучив человеческие качества и слабости, то есть аффекты, только поняв их причину, можно научиться воздействовать на них. Мы не в состоянии полностью освободиться от аффектов, глубоко заложенных в нашей природе, но в состоянии познать их, равно как и их причины, тем самым мы можем уменьшить связанные с этим страдания. Естественно, первейшая цель человека — подчинить волю разуму, то есть стать свободным: ведь человеческое бессилие в укрощении аффектов и есть рабство; «самое полезное в жизни — совершенствовать свое познание или разум, и в этом одном состоит высшее счастье или блаженство человека».
Познав на собственном горьком опыте ущемление прав и свобод, Спиноза с присущей ему чистотой и честностью защищал правовое демократическое государство, доказывая, что его сила заключается именно в свободе реализации человеческих потенций. Поборник экуменизма, он отстаивал свободу совести и право каждого на личного, персонального Бога.
Это был, что называется, цельный характер; порукой чистоте его убеждений была его собственная чистая личность; не нуждаясь ни в одобрении, ни в ободрении, он бесстрашно шел навстречу всем напастям извне, ибо был уверен в том, что своей деятельностью он двинет вперед развитие своего века.
Человек, привыкший говорить то, что думает, мыслитель, натерпевшийся от религиозной нетерпимости, Спиноза выше других этических добродетелей ставит свободу совести и личное начало. Центральной фигурой этики Спинозы является человек, руководствующийся собственным разумом, искатель истины, какой бы она ни была.
Можно ли выдумать большее зло для государства, чем то, что честных людей отправляют, как злодеев, в изгнание потому, что они несходно думают и не умеют притворяться?
Как видим, ни монизм, ни детерминизм, ни божественная необходимость не закрыли великому мыслителю пути к свободе разума и пониманию всех трудностей достижения истины. Ибо пути к достижению идеала и истины трудны: прекрасное так же трудно, как и редко…
Немного о философии и теологии Баруха Спинозы. Вся европейская философия, говорил Хосе Ортега-и-Гассет, является идеализмом, если не принимать во внимание два исключения: Спинозу, который не был европейцем, и материализм, который не был философией. Сказано с ортегианским блеском, но это тот редкий случай, когда даже Ортега ошибается, ибо высшая форма мистики, идеализма, религии — это и есть Барух Спиноза.
