«Мистик и великий философ, Бёме был прирожденным ясновидящим самых чудесных способностей. Без образования и какого-либо знакомства с наукой он писал труды, которые, как теперь доказано, полны научных истин; но, как он сам говорил, то, о чем он писал, он «видел как будто в Великой Глубине в Вечном». Он обладал «совершенным видением Вселенной», которое открывалось в нем время от времени, «как в молодой планете», говорил он. Он был совершенным прирожденным мистиком и, очевидно, такого склада, который встречается реже всего; одной из тех тончайших натур, материальная оболочка которых никоим образом не препятствует прямому, хотя бы и случайному, взаимодействию между умственным и духовным Ego. Именно это Ego Якоб Бёме, как и многие другие необученные мистики, принял за Бога. «Человек должен познавать, — пишет он, — что его знание не есть его собственное, но от Бога, который для Души Человека делает очевидными Идеи Мудрости настолько, насколько пожелает». Если бы этот великий теософ родился на 300 лет позже, он выразил бы это иначе. Он бы знал, что «Бог», говоривший через его бедный невоспитанный и нетренированный мозг, был его собственным Божественным Ego, всеведущим Божеством в нем, и что то, что это Божество выдавало, было не «столько, сколько пожелает», а согласно возможностям смертного и временного жилища, в которое ОНО вдохнуло жизнь.
Блаженство не есть награда за добродетель, но само добродетель.
Человеческая душа не может совершенно уничтожиться вместе с телом, но от нее остается нечто вечное.
Нет никакой другой философии, кроме философии Спинозы.
Итак, мы подошли к «невзятой крепости» без названия, к мудрецу, чья обильная мысль не имеет определений, к философу, не только не понятому современниками, но многократно извращенному и извращаемому ныне
Перед нами яркий и живой пример неразделимости прошедшего и грядущего; прошлого, нацеленного в будущее; будущего, содержащегося в прошлом; прошлого, раскрывающегося в будущем. Именно таким сегодня представляется Спиноза, бесспорно принадлежащий к той светлой части человечества, которая немногочисленна, но только она — единственное основание для надежды.
История как проявитель: учений, идеологий, доктрин — одних развенчивающая, в других — выявляющая непреходящую мощь. В статье «Сыновья и пасынки времени» Лев Шестов писал, что влияние безвестного при жизни Спинозы на последующую философию было безмерно: не Декарт, а именно Спиноза должен быть назван отцом новой философии.
Одно и целое — вот предельно сжатое выражение спинозизма: мир должен быть объяснен из него самого. Не удивительно, что уже Шлейермахер и Шеллинг увидят в его учении мистический пантеизм в духе религиозного возрождения Якоба Бёме, а позже Хиршбергер определит его учение как «философию тождества потустороннего Бога и Мира».
Этот во многих отношениях безупречный человек родился в семье богатого купца, бежавшего от испанской инквизиции в один из самых свободных городов того времени, Амстердам. Уже своим иудейским происхождением и диаспорой он был как бы поставлен между нациями и поэтому его учение принадлежит не какому-то одному народу, а всему человечеству; его теология свободна от национальных ограничений и антропоморфизма, этого последнего из язычеств.
