Яркость его видений превращала их в ниспосланные свыше откровения. Спонтанность мыслей вела к автоматизму письма. Физическое существование эйдосов не вызывало в нем сомнений. Скульптуры греческих богов были для него изображением духовных сущностей. Образ или Видение, — писал он, — не то, что думают современные философы, — не облако пара или ничто… Эти состояния существуют, человек проходит, но состояния остаются. Будучи визионером, он знал, что его замыслы диктуются ему свыше, а свои рисунки называл воплощением видений.
С детства обладая мистическим складом ума, он категорически отрицал ирреальность своего внутреннего мира, ибо иного не ведал. На дерево одно глупец и умный смотрят, но разные деревья видят — вот исток его «странности». Нет, не «странный мир» — уникальный мир Блейка.
Спросят: «Когда вы смотрите на восход солнца, не кажется ли вам, что круглый огненный диск его чем-то напоминает гинею?» О нет, нет! Не гинею я вижу, но неисчислимый сонм ангелов небесных, гласящих: «Свят Господь Бог наш Всемогущий». Ибо не вещественному, не телесному моему взгляду я доверяю, как не окну доверяю, когда разглядываю происходящее за ним, ибо я смотрю сквозь него, а не его посредством.
Мог ли такой человек видеть груши на ветвях деревьев, если там пели ангелы?
Да, он нигде не учился, если не считать ту единственную школу, которую проходят все визионеры, — школу самозабвенного труда. Воспитанный на Библии, он был жаден до мифа, привлекавшего его грандиозной величественностью образов, с ними он сверял собственную фантазию. Многое он черпал у средневековых и современных мистиков. Тематика «Пророческих книг», в которых поэзия граничит с мистическим бредом, во многом заимствована из еврейской, греческой, римской, индийской мифологии, «Эдды», Каббалы, ересей ранних гностиков, антиномианства. Из последнего вырастет собственная еретическая мифология Блейка, впитавшая также нордические саги, поэтику Оссиана, яд Свифта, скептицизм Беркли, набожность Уоттса, беспощадность Бёрка, ну и, конечно же, Чосера и Шекспира, Ариосто и Данте, Мильтона и Чаттертона. Да, было у кого черпать… Позднее Фюзели скажет о нем самом: «У Блейка чертовски хорошо воровать!»
В стихотворном послании к Д. Флаксману У. Блейк сам перечислил некоторые из источников его творчества:
Хотя за исключением фрагмента драмы «Эдуард III» Блейк не создавал драматических произведений, перекличка с Шекспиром продолжалась на протяжении всей жизни. А вот Мильтон был для Блейка образцом космизма, масштабом, по которому он сверял свои Небо и Ад, но и объектом острой критики. Как поэт в высшей мере тенденциозный, Блейк приписал Мильтону рационализм, апологию рассудка, подавляющего живое чувство. Совершенно не терпя здравомыслие, которым кичилось его время, Блейк язвительно высмеивал любые попытки морализирования и переносил на своего великого оппонента иронические инвективы в адрес «торжества разума».
Тем не менее Мильтону Блейк посвятил одну из своих пророческих поэм, излагающую принципы поэзии, основанной на воображении, когда «свободная выдумка торжествует над холодным вымученным искусством». Как и Мильтон, Блейк — мастер космических пейзажей, титанических сил, божественной борьбы. Иногда его называют связующим звеном между Мильтоном и Байроном или Шелли. Я так не думаю — слишком огромная пропасть лежит между первыми и вторыми…
Свою эпоху воспринимал как космический катаклизм, мировой взрыв. В ней «всё — смятение. Всё — тревога». Христос его «Вечносущего Евангелия» проносится по миру, «преследуя все напасти человеческие до самых их источников».
Мильтоновскую борьбу Зла и Добра Блейк «спускает» на землю: в «Америке» борьба титанов, пламени и мертвящего холода, происходит на суше и море, Юрайзен и Орк — символы столкновения человеческих армий, «чумы и проказы» поработителей (англичан) и отрядов генерала Вашингтона. Орк, потомок мильтоновского Сатаны, «нарушитель божественного закона», символизирует свободу, освобождение Америки. Спор Орка и «принца Альбиона» — парафраз мильтоновских словопрений Сатаны и небесных воителей.
Мастерство графика Блейк взрастил на доскональном знании гравюр Микеланджело, Рафаэля и Дюрера. Блейк-график не признавал искусства светотени и поэтому постоянно бранил Рубенса и Рембрандта. Страстное почитание более ранних мастеров объясняется тем, что он знал их только по гравюрам. Преклонение Блейка перед линией и отрицание цвета можно объяснить не только возможностями гравера, но и осознанием приоритета линии над колоритом.
