Непризнанные гении полностью

Для Блейка «иные миры» не были фантазиями или игрой воображения — в них он жил, в них создавал собственные ориентиры и ценности. Пророками становятся только такие пришельцы оттуда, из запредельного или грядущего. «Я иду вперед, и ничто не остановит моего стремления». Блейк считал себя не только визионером, но и пророком во всех смыслах этого слова — свободного поэта, провидца, творца новой парадигмы.

Каждый честный человек — пророк. Он высказывает свое мнение о частных и общественных делах. Так, например: если вы будете продолжать делать то-то, последствия будут такие-то. Он никогда не скажет: то-то случится, что бы вы ни делали. Пророк — провидец, а не необузданный диктатор.

Не получивший признания при жизни[72], не предпринявший никаких усилий, дабы обрести аудиторию, У. Блейк сознавал меру своего дара и свой долг перед будущим, на которое он, собственно, и ориентировался. Гравируя свои «доски» для узкого круга заказчиков, он тем самым отправлял свои мистические и религиозно-нравственные послания о «психологических и духовных тайнах бытия» в те времена, когда соплеменники дорастут до их понимания.

Помимо Illuminated Print[73] собственных произведений, Блейк создал иллюстрации к «Божественной комедии» Данте, «Кентерберийским рассказам» Чосера, библейской Книге Иова, «Могиле» Блера, «Потерянному Раю» Мильтона, «Странствованию Пилигрима» Беньяна, но, увы, современники остались такими же слепыми по отношению к новаторству Блейка-художника, как и глухими по отношению к модернизму Блейка-поэта. Все его попытки утвердиться в качестве художника наталкивались на неприступную чопорность официоза.

Блейк сознавал собственное новаторство и роль в английском искусстве; в непризнанности он видел проявление социальной несправедливости и конформизма — того тотального процесса, который всегда выбрасывал модернистов на обочину культуры, чтобы дать путь «добродетельным ослам».

Новаторская эстетика Блейка — результат осознанного стремления создать собственную систему, извлечь красоту из воображения:

«Я должен создать свою собственную систему, или стать рабом чужой.

Я не знаю другого Евангелия, кроме свободы тела и духа проявлять божественное искусство воображения.

Вечное тело человека — это творческое воображение, это сам Бог, мы все — его части».

Блейк — противник канонических «правильностей», «сообразностей»:

Свобода, о которой постоянно пекся художник, выражала, среди прочего, освобождение от любых форм внешнего принуждения, в том числе от рифмы и ритма. Сам Блейк следующим образом обосновывал необходимость верлибра:

«Я считал монотонную каденцию необходимой частью стиха. Но я скоро нашел, что такая монотонность была бы не только странной, но прямо сковывающей, так же как рифма. Поэтому я создал разнообразие в каждой строке, как ударений, так и числа слогов».

Отказ от ритмики не снижал требовательности поэта к «материалу»: художественный метод Блейка соединял воедино вдохновение и тяжкий труд: с одной стороны, наитие рождало «по двадцать или более строк зараз», с другой — «каждое слово и каждая буква изучены и помещены на подобающее им место».

Поэтический гений, парящий в царстве Воображения, полноправно властвует над всем творчеством Блейка. Чистая духовность, свободная от оков рационализма и сухой догмы, была не только его творческим методом, но и образом мыслей, и внутренней сущностью, и той ипостасью, вне которой он не представлял своего существования. Видимо, в пристальном внимании к человеку, точнее, к самым тонким и непостижимым движениям человеческой души, и заложена непреходящая притягательность творчества Блейка. Он никогда не был поэтом «для всех» и не стремился к этому. Он писал для тех, кого, как и его самого, волновали тайны человеческого духа. Он свято верил в божественное предназначение поэта, в то, что вдохновение даровано свыше, верил в свою миссию Пророка, призванного открывать людям «очи, обращенные внутрь». И как ни тяжел, как ни темен оказался «духовный путь» глашатая новой религии, Уильям Блейк прошел его до конца, чтобы расчистить дорогу тем, кто пойдет следом. А итогом этого пути стали его произведения, призванные служить путеводной нитью грядущим путникам, которые дерзнут подняться из бездны мертвых, косных идей к высотам Воображения.

С Блейка начинается традиция безразличия к публике. Для истинного художника публики не существует, скажет спустя столетия О. Уайльд. Если С. Джонсон ориентировался на рядового читателя, а для Попа расположение публики было крайне важным, то Блейк и Шелли начинают поднимать аудиторию до собственного уровня. А вот Колридж уже открыто подчеркивал свое равнодушие к общественному мнению. Затем будут Джойс, Паунд, Элиот…

В век Просвещения — в пику ему — Блейк заговорил об эстетической мощи темных веков и готических форм. Это ему принадлежат знаменитые слова: все века равны.