Блейк многократно подчеркивал, что божественность разлита в мире, что каждый человек — частица Бога, что «Бог действует и существует только в живых существах или людях». Бог — это энергия, проявляющаяся в человеке, его производительная сила. В Христе Блейк ценил, прежде всего, нонконформиста, восставшего против религии отцов и карающего Бога, — человека, покинувшего родителей, оправдавшего блудницу, не соблюдающего субботу, силой изгнавшего книжников и фарисеев, создавшего собственную религию и умершего во имя человеческого достоинства.
Много сказано о пацифизме Блейка. Действительно, он не видел разницы между вражеским и собственным правительством, когда речь шла о завоевании мирового господства.
Человек не улучшается, причиняя боль другому. Государства не совершенствуются за счет чужеземцев.
Воинствующее государство никогда не создает искусства, оно будет грабить и разорять, и тащить, и копировать, и покупать, но не делать, не созидать.
Равнодушие публики Блейк воспринимал не как личную обиду, а как дефицит общественной культуры. Скромный и непритязательный, привыкший к бедности поэт видел в искусстве преобразующую силу, способную изменить к лучшему всю общественную жизнь. Он не убоялся громких слов «величайший долг по отношению к Родине», когда задумал свою персональную выставку, ибо считал себя таким преобразователем. Здесь сказалась не столько наивность или беспомощность в житейских делах, сколько непонимание собственной «несвоевременности». Все великие поэты и художники-модернисты, упреждающие свое время, всегда были обречены на безвестность и небрежение со стороны современников. Пророческий дар Блейка не подсказал ему, что все его попытки обновления искусства и переоценки ценностей изначально обречены на прижизненный провал. Естественно, это ждало и его персональную выставку, к которой он тщательно готовился. В единственной печатной рецензии художник назван «несчастным лунатиком», а каталог — ерундой. Выставку Блейка посетили лишь ближайшие друзья художника, а единственным покупателем стал Бэттс, приобретший две работы.
Годы между неудавшейся выставкой и созданием величайших иллюстраций к «Книге Иова» — время страшного отчаяния, о котором он сам признается в тетради для набросков. Все та же нищета, все то же нежелание делать что-либо ради выгоды (это тоже слова самого Блейка). В духе его диалектики отчаяние и счастье — всегда рядом, приблизительно в это же время он пишет: «Я хочу жить для искусства. Мне ничего не надо. Я совершенно счастлив».
В период с осени 1814 по декабрь 1816-го Блейк сделал 38 досок к «Гесиоду» Флаксмана, «Лаокоон» для «Энциклопедии» Риса и иллюстрации к статьям об оружии и скульптуре для этого же издания. Блейк стареет, а количество заказов уменьшается. Вместо заслуженной славы гения его все чаще зовут «безумцем» или «вдохновенным идиотом» — свидетельства полного неприятия эпохой. Позже, когда его поэтические и художественные идеи станут более доступными, Вордсворт ответит на эти обвинения: «Без сомнения, этот бедняк — безумец, но в его безумии есть нечто, что интересует меня больше, чем здравомыслие лорда Байрона и Вальтера Скотта».
Бедность и непризнанность не озлобили Блейка. До конца жизни он оставался, по словам Х. Брюса, «свободным, благородным и счастливым». Его маленькая двухкомнатная квартира в Фаунтэн-Корте стала для немногочисленных поклонников «Домом Толкователя». Друзья чувствовали гениальность этого аутсайдера, видевшего «душу красоты сквозь материальные формы» (С. Пальмер). Фрэнсису Финчу он показался «совершенно новой породой человека, вполне оригинальным во всем». Для почитателей квартира Блейка казалась спасительным островом в океане бесчеловечности, «священным местом первобытного величия».
