По своей форме «Пророческие книги» не имеют аналогов, разве что Библия. Блейк пытается создать новую мистическую космогонию, в грандиозных символах которой жизнь предстает во всей разнородности и зыбкости. Предвосхищая мистерии шелли-байроновского титанизма и вагнеровскую битву богов, Блейк вкладывает в борьбу тот же смысл: битва идет в душах людей — битва железа и огня. Орк сжигает, но и освобождает, круша и зло, и добро, Лос — Время и Пророчество, плавильная печь, соединяющая железо и огонь, Энисармон — Воображение, преображающееся в Творчество, Юрайзен — механический Прогресс, созидатель-крушитель.
Какая-то оргия фантазии и сокровенных символов, нагромождение идей. Образы то разрастаются до невероятных размеров, то дробятся, то сливаются вновь, так что мысль не поспевает за метаморфозами — почти джойсовские «Поминки по Финнегану»… Образность всё усложняется и усложняется — до герметичности, до темноты, до абсолютной текучести. Видений, пророчеств, откровений такое скопище, что их напластования почти недоступны пониманию. Трудно сказать, стремился ли Блейк к зашифрованности или просто выражал иррациональность бытия. Сам он говорил: «Я не хочу рассуждать или сравнивать: мое дело творить».
Борьба богов — здесь даже не символ борьбы людей, революционеров и тиранов, но — человеческих страстей. Даже форма поэмы — ирония, даже стиль — контроверза рационализму Просвещения, даже ключевая идея «свободы желания» — дань живому человеку.
В заключительных поэмах цикла Блейк окончательно отказывается от разрушительного бунтарства. Орка сменяет реформатор духа Мильтон. Ключевая идея «Иерусалима» — Вавилон современного порядка будет разрушен, но не мечом, а пророческим искусством. Красота спасет мир, — скажет много лет спустя Ф. М. Достоевский.
Пророчество — ключевое слово поэзии Блейка. Даже обилие религий он объясняет тем, что разные народы по-разному воспринимали дух пророчеств. «Пророческие книги» действительно полны пророчеств: порабощение человека машиной; сатанинские фабрики, изрыгающие пламя; грохочущие станки, на которых дочери Лоса ткут паутину человеческих судеб; гигантские прессы, выжимающие не виноградный сок, но кровь людей; колеса и шестерни, перемалывающие человека… «Машина действует разрушительно на человечество и на произведение искусства».
Как великий Мастер, он все сильнее ощущает сковывающее действие традиций, он отбрасывает композиционную четкость, рифму, ритм, связность…
Образы и символы Уильяма Блейка дополняют друг друга, его графика неотделима от его поэзия, они в равной мере насыщенны и эзотеричны — «означают все или ничего в зависимости от субъекта, который читает или видит…» Блейк — сложный поэт и живописец, потому-то до сих пор его понимают немногие. По словам Г. Дигби, Блейка слишком легко исказить, социологизировать, «сведя его труд к ординарному мирскому или политическому уровню, но это значило бы обессмыслить ту часть его, которая имеет наибольшую ценность». А наибольшую ценность имеет мистический символизм Блейка, его темные, сложные, причудливые мифологические образы, раскрытием которых и занимается блейковедение на протяжении более чем столетия.
Первыми это поняли прерафаэлиты, братья Россетти[74] и А. Д. Суинберн, «открывшие» великого духовидца через столетие после его рождения и много почерпнувшие у него. В этюде «Уильям Блейк» А. Д. Суинберн писал: «Блейк шествовал и трудился под другими небесами, на иной земле, чем земля и небо материального бытия».
Россетти и близкие ему литераторы — Александр Гилкрист, оставивший занятия историей искусства, чтобы написать первую большую биографию Блейка, поэт Алджернон Суинберн — были поражены и покорены оригинальностью открывшегося им мира. Яркость поэтических образов сразу позволяла почувствовать глаз живописца, мощная философская символика гравюр выдавала поэта, для которого образцом вдохновения служил Данте, а адресатом полемики Мильтон — и не меньше. Способность видеть небо в чашечке цветка, если процитировать блейковское четверостишие, которое вспоминают чаще всего, казалась неподражаемой.
