Главная черта великого поэта — чистота, природность, если хотите, инфантильность. Гёльдерлин всегда мечтал вновь стать ребенком, чтобы слиться с природой, желал пожертвовать всем своим горьким знанием ради ее вечной гармонии: «О, если бы на мгновение почувствовать, что проникся ее спокойствием и красотой! Насколько дороже было это сейчас для меня, чем многолетние размышления, чем все испытания всеиспытующего человека!» Когда он говорит: я не знаю себя, и людей никогда не узнаю — это говорит ребенок, не пожелавший узнавать грязь…
Его рок был пострашнее судеб тех гениев, от которых близкие вечно чего-то требуют: карьеры, престижа, денег, могущества. Он знал, что в любой момент найдет приют в материнском доме. Мать глубоко переживала отказ сына от пасторства, его бесприютность, метания, богемность, но… что могла поделать бедная женщина с самым близким человеком… Робко пыталась она отвлечь его от поэзии. Она одновременно и верила в него, и боялась, не сделает ли его бездельником неведомая ей муза.
В одном из писем Гёльдерлин признается, что главная его беда — восковая мягкость, то, что меньше всего щадят в этом мире, то, что делает пребывание в нем чудовищно трудным, то, из чего слишком часто вырастает ненависть к нему.
Мягкость? Но с какой непоколебимой твердостью — ни на что не взирая — исполнял он назначение своей жизни! И всё же… «самое незначительное слово могло оскорбить его».
Он был необычайно привлекателен, честен, открыт, горд, свободолюбив, независим. Он остался верен себе и никогда ни в чем не предавал своих убеждений. Он не завидовал успехам других, с огромным уважением относился к великим современникам. В то же время он был неспособен на лесть, на легкомыслие в области чувства. Он был глубоко серьезен; если он строго относился к окружающему миру, то не менее строго относился и к себе.
Другая его черта, обратившая на себя внимание уже в бурсе и столь редкая для бурсаков, — изысканность. Не просто духовная независимость, но внутреннее и внешнее изящество, естественность, духовная красота. Хотя он не собирался стать священнослужителем, богословская школа давала стипендию и возможность самообразования, в ней он мог быстро дойти до вершин мудрости, особенно если учесть, что в одной комнате духовного училища судьба свела этих трех студентов — Шеллинга, Гегеля и Гёльдерлина!
С Гегелем его объединяло не только мировоззрение, но то духовное родство, которое сближает людей близкой судьбы: одинаковое происхождение, трудности вхождения в жизнь, мучительное пробивание сквозь нее. Это укрепляло их взаимоприязнь и дружбу. А вот с юным Шеллингом отношения не сложились: тот был одинаково далек от древности и современности: ни античность, ни 1789 год не волновали его. К тому же он был триумфатор по природе, всё у него ладилось и все ему поклонялись с первого слова.
После Тюбингена начались тяжкие годы скитаний. Вечный гувернер, Гёльдерлин жаждал свободы, а служба закрепощала его. Неспособный на компромисс, неприемлющий любые путы, молодой поэт предпочитал неустроенность полунищенского существования основательному жизнеустройству правительственного чиновника. Он предпочитал холод и голод Йены и Веймара, общение с Фихте, Шиллером и Гёте академическим и придворным должностям. Но Йена, хотя и давала знания и культуру, не обеспечивала ни свободы, ни дружбы с теми, перед кем он благоговел.
Даже слабые оковы домашнего учителя стесняли его. Едва попал в дом возлюбленной Жана-Поля Рихтера — можно ли мечтать о лучшем месте, чем у блистательной Шарлотты фон Кальб? — как его уже одолевает душевное беспокойство. «Его душа слишком чувствительна к мелочам», — напишет Шарлотта в утешение его матери. «То, что едва задевало других, у него источало кровь, — скажет позже биограф великого поэта. — Саму действительность он ощущал как враждебную силу, мир как жестокость, зависимость как рабство».
И вот, дабы освободиться от внешнего гнета, он решает отрешиться от всего: жалкая копеечная каморка, еда — раз в день, отказ от самых незатейливых удовольствий. Чтобы сберечь силы и дрова, долгие зимние дни он проводит в постели в полном одиночестве — один на один со своим Гиперионом[75].
В жизни Гёльдерлина было множество трагедий. Одна из них — полное неприятие олимпийцами, двумя греками из Веймара — Гёте и Шиллером. Он тянулся к ним, ждал ободряющего слова, ему казалось, что один из них благоволит к нему, но из переписки Гёте и Шиллера мы узнаем, что, вопреки мучительным, самоуничижительным попыткам обратить на себя внимание этих олимпийцев, сильные мира сего не желали видеть еще одного гения рядом с собой. «Я всегда стремился Вас видеть, — писал он Шиллеру, — и, видя Вас, всякий раз чувствовал, что я для Вас ничего не значу». Да и люди из его окружения в лучшем случае нисходят до него, один за другим отворачиваясь от человека, взыскующего духовной близости с ними…
