Шуман продолжает учиться, буквально очарован новым инструментом — педальным роялем и всё больше интересуется полифонией: «…Мне самому странно и удивительно, что почти каждый мотив, возникающий во мне, отличается тем свойством, что позволяет создавать самые разнообразные контрапунктические комбинации, хотя я и не помышлял о том, чтобы формировать темы, в том или ином виде допускающие использование строгого стиля. Это происходит непроизвольно, само по себе, без размышлений и имеет в себе что-то природное».
Душевное состояние композитора трудно постижимо: в его произведениях встречаются самые различные настроения, самые противоречивые размышления. Веселый мотив фортепьянного концерта звучит как исповедь мечтательного поэта, но в то же время его угнетает все возрастающая депрессия, удивительным образом вдохновляющая композитора на создание симфонии до мажор: «…Во мне уже несколько дней усиленно бьют литавры и звучат трубы (тромбон в до), не знаю, что из этого выйдет».
Начинаются концертные неудачи, если не сказать провалы — в ноябре 1846 года венское Общество друзей музыки организовало для супругов четыре концерта, но зал оказался полупустым, жидкие аплодисменты относились к одной лишь Кларе, а концерт для фортепьяно и симфония были публикой почти не замечены.
1847 год принес впечатлительному гению огромное горе — умер его друг и советчик Феликс Мендельсон. Эта смерть ввергла Роберта в многонедельную меланхолию.
После одного из концертов супруги Шуман сидели в обществе известного музыкального критика Эдуарда Ганслика и двух его друзей. Клара устала и была подавлена неудачей. Все трое венцев знали, что музыка Шумана была достойна того, чтоб ее чествовали в Вене, и сидели пристыженные. Лишь только сам композитор был спокоен. «Через десять лет все будет по-другому», — утешал он Клару. Но через десять лет Роберта Шумана уже не было в живых.
Германия за пределами Цвиккау оказалась скупой по отношению к своему гению, пресса молчала, новые начинания одно за другим давали сбои. Наконец, он останавливается на «Геновеве» Геббеля, но премьера «Геновевы» в Лейпциге 25 июня 1850 года принесла Шуману самое большое в его жизни разочарование. На спектакле присутствовали Лист и другие выдающиеся музыканты, что только усилило горечь Шумана: критики была беспощадна…
Окончив оперу, Шуман с увлечением принялся за сочинение музыки к «Манфреду» Байрона, окончил музыку к «Фаусту» Гёте, написал цикл «Bilder aus Osten» в четыре руки. Музыка к «Фаусту» была исполнена одновременно в Лейпциге, Дрездене и Веймаре в 1849 году, в сотую годовщину дня рождения Гёте. Столь же замечательна и музыка к «Манфреду» и «Фаусту». В духовной музыке Шумана (мотет, месса, реквием) скорее чувствуется обаятельный лирик, чем истинно духовный композитор.
Своего «Манфреда» Шуман писал, находясь на вершине своих творческих сил, в часы наибольшего вдохновения, но ему так и не было суждено увидеть премьеру на сцене. Она состоялась в Веймаре в 1852 году, когда композитор был тяжело болен, и больше при жизни Шумана «Манфред» никогда и нигде не был исполнен…
Шуман продолжает интенсивно творить, но то, что выходит из-под его пера, все чаще диктуется «пламенным порывом» — так он теперь называет свои экстазы.
(В этот период Шуман пишет 27 произведений, одну пятую всего сочиненного им. А тем временем в Германии назревает буржуазная революция, со всеми ее надеждами и разочарованиями.)
Революция, которую семья встретила сочувственно, оборачивается ужасом и морями крови. Спасаясь от ее хаоса, семья бежит из Дрездена ищет приюта в тихом месте. Шуман вновь набрасывается на работу. По мнению биографов, бесовство народного путча отдалило самую страшную проблему жизни композитора — исподволь надвигающуюся душевную болезнь. Потерянные революционные иллюзии он компенсирует работой, которая пока спасает его от умопомрачения.
«…Подобно тому, как внешние бури заставляли человека все больше углубляться в самого себя, так я только в музыке находил противовес тому ужасному, что вторгалось извне».
Шуман никогда не был любимцем судьбы, но с годами это проявляется все сильней. Музыка его плохо кормит, а теперь власти Дрездена отказывают в вакантной должности дирижера оперного театра, рушатся планы на переезд в Лейпциг, после колебаний он принимает предложение занять должность городского музыкального директора в Дюссельдорфе: за 700 талеров — четырнадцать концертов в год и еженедельные репетиции с певчим хором.
Казалось бы, наконец 40-летний композитор обрел достойное пристанище, признание и даже какие-никакие признаки славы. Даже страшные, все учащающиеся видения на время оставляют его. Он доволен переездом и с новой энергией берется за работу. Для церковных концертов и почти безо всякой подготовки он пробует свои силы сразу в двух жанрах литургической музыки: сочиняет Мессу (опус 147) и Реквием для четырехголосого хора и оркестра (опус 148).
